Разведённые в четырёх углах площади костры, будто бы от крика, запылали ещё пуще.
…вослед за мулами прошла рысцою конная полусотня янычар.
За ними, безо всякого порядка, вооружённые ружьями, почти бежали пешие азовские татары в кожухах шерстью наружу и в тюрбанах.
Выстраиваясь цепью, они сдерживали толпу.
Вдруг, словно на толпу с небес широко брызнуло кипящее масло, люди заголосили, завыли, затрясли головами. Иные же – засмеялись.
Несколько янычар перебрались на повозку к Степану, став на ней в рост, чтоб всё видеть. Цыганистый янычар уселся на осла спиной к ослиной голове.
…меж пешими татарами, спотыкаясь, ошалелые, брели пленные казаки. Угождая толпе, их непрестанно пихали.
Казаков было семеро.
Глаза их блуждали. Головы были непокрыты.
Пленных вели по кругу. Стража нарочно отстала от них – и тут же в казаков полетели огрызки, камни, палки.
Они, почти не уклоняясь, озирались, как в лесу посреди озверевших деревьев.
…Степан знал каждого. Они были с Маныча.
По одежде выглядело, что пленили их – на походе, сутки или двое назад.
Все были поранены.
У идущего первым молодого, сутулого казака был вырван кусок щеки. Сквозь мясную дыру торчали зубы.
У другого было срезано ухо, и на том месте накипел чёрный кровавый шмат, с оладий величиною.
Шедший третьим казак был самый старший. Невысокий, седоусый, ёрш совсем белых волос на голове, с искривлёнными внутрь ногами, он прижимал руку к распоротому брюху так, будто придерживал там живую рыбу. Говорил что-то, но за гомоном было не разобрать.
И только когда казаки подошли к самой их повозке, Степан расслышал.
– Потерпите, деточки, скоро помрём, скоро помрём… – громко повторял седой.
Дрогнув, глаза в глаза он угадал Степана.
На расстеленной шкуре, в конопляной чобе, в тёплых чувяках, Степан сидел посреди янычар.
Взгляда своего не отвёл.
…длилось всё долго, долго.
Когда подносили раскалённое добела железо, затихала вся площадь. В те мгновенья можно было расслышать, как липнет кожа к железу, и плоть издаёт частый, как рвущееся полотно, треск.
– Залепите мя, залепите! – подбадривал палачей седоусый. – А то кишка выползла! Залепите! Эх!..
Казакам разбивали молотками пальцы.
Щипцами драли рёбра.
Они долго крепились. Потом, не сдержавшись, закричал во весь голос безухий казак:
– Как камень!.. Как железо и медь!.. Лежат в сыроматерой земле!.. Век векущий… ни чуют, ни видят!.. ни удару, ни уразу, ни щипоты!.. ни опухоли век повеку, и так же бы яз… раб Божий!.. Ни чул! Ни видял! Ни огня!.. Ни пыточныя казни крепкия!.. И от всякаго камени!.. И от всякаго железа!.. И от всякаго древа дубравнаго… ни чул бы!.. Ни чул! Ни чул!
Он всё глядел и глядел на колы, которые, будто дитя в лохани, поливали маслом – любовно, обильно.
…не помня себя, заголосил другой.
Толпа зашлась от ликованья. Бабы азовские тянули себя за щёки, словно у них чесались зубы и вылуплялись глаза.
Чада визжали. Мужи, взрыкивая, колотили себя в бока.
…казаки, перекрикивая азовские толпы, взвывали к Христу и Богородице.
Дразня их, ещё жарче надрывались, ревели азовские люди.
…спустя два часа толпа устала заходиться в оре и хохоте.
Крики одобренья раздавались всё реже.
Казаки, сорвав глотки, только клекотали…
…до колов дошло, когда уж начал загустевать вечер.
Всех семерых – кровоточащими, горелыми кулями – оттащили на дощатые помосты, выложенные возле нарытых, но не присыпанных ещё ям с криво торчащими оттуда колами.
Татары в толстых рукавицах вынули первый кол – ошкуренный, склизкий, белый до сахарности.
…стало совсем тихо. Лишь чайки вскрикивали.
Палач с крутого замаха вдарил огромным молотком по основанью кола. Толпа ахнула и червиво зашевелилась, чтоб лучше разглядеть.
Кол вошёл в казака наискось.
Толпа недовольно загудела – не из жалости к убиваемому, а оттого, что палач мог сократить срок его муки. Засвистели в разных концах площади.
Эмин, не в силах усидеть, поднялся; держась за один посох, другим посохом взрыхлял, давил землю у своей ноги.
…из казака с телесным всхлипом вытянули перемазанный кол.
Приставили заново; палач, широко замахнувшись, вдарил снова.
Пытаемый, изогнувшись всем телом, откинул голову назад так далеко, что кадык его, казалось, должен был разорвать глотку и вывалиться.
Раскрыв рот, казак вытянул истончившийся свой язык далеко, будто ящер.
Язык, будто окаменев, дразнился.
Семь колов с навздетыми на них казаками, поднятые на верёвках, вознеслись над площадью, как цветы.
Казаки глядели на расходящиеся толпы.
Чернели проплешины костров. Ползли прочь бараньи шапки.
…седой казак всё порывался запеть, но не доставало сил.
…сквозь поднявшуюся пыль и гарь молдаванин погнал осла с площади прочь. Узнав путь, осёл заторопился, настырно бодая оказавшихся на пути. За ним больше не спешили мухи: на площади и так был пир.
Минька ехал позади, угрюм.
…открывались кофейни и кальянные.
Азовские люди уже пили кофе и тянули дым из длинных трубок.
Малолетние татарчата, воткнув в песок короткий, заточенный сук, кривляясь, играли в пыточную. Схватив татарского мальца, тянули его к тому колу. Тот нешуточно отбивался, вопя и дрыгая чумазыми, расползающимися в стороны ногами.
