За три дня до окончания месяца мая, на закате солнца, показались, наконец, русские ратники.
Казаки с валов гадали об их числе. Считали возы и сотни по хоругвям.
Выглядывали, с каким оружием движется воинство. Искали пушки.
Лохматый хвост воинства уползал за край степи.
Редко кто был одвуконь, а многие, у которых, видно, кони пристали или пали, тряслись на телегах или топали рядом.
Большинство было в кафтанах, мало кто в кожаных или лубяных латах.
Когда показалась конница с мушкетами, положенными поперёк сёдел, и богатые дворянские колымаги, с вала, в приветствие, ударили пушки.
Идущая рать в ответ не стучала в барабаны и не играла в трубы. Русские шли, как оглохшие.
Белые, красные, зелёные хоругви со Спасом и Богоматерью высились над ними.
На той стороне Дона Осип Колуженин со старшиной и попом Куприяном спешились, встречая дворян-воевод.
Ждан Кондырев и приближённые его, дождавшись когда казаки пройдут положенное, спешились тоже. Стременные приняли коней под уздцы.
У Ждана, заметили казаки, был аргамак золотистой масти в шёлковой, украшенной дорогими камнями, узде.
Среди московских заглавных людей приметили черкасского казака Павла Чесночихина. Русобородый, дородный, бровастый, он зримо беспокоился, чтоб встреча прошла без запинки.
Ждан оказался высок, худощав в плечах, но при том заметно брюхат. Борода его, зелёные сафьяновые сапоги, жёлтые шёлковые штаны и посеревший в пути алый кафтан – всё было густо покрыто пылью.
Поверх кафтана Ждан был обряжен в добрую кольчугу из стальных чешуек. За поясом сияли изукрашенные пистоли. На боку висел короткий меч в серебряных ножнах.
Казацкое приветствие Ждан едва дослушал:
– Пока ратники мои голодны, за стол не сяду, – сказал, покашливая. – Напиться подай… – велел, не оглядываясь.
Служки бросились исполнять.
– Готов ли харч на моё войско, вам в помощь приведённое, атаманы-казаки? – Ждан переводил взгляд с одного казака на другого, пока не вперился в попа Куприяна, согласно затрясшего рыжей бородою.
Поднесли чару. Зажмурившись, выпил до дна. Вернул, не глядя, в руки служек.
Осип поклонился и с достоинством ответил:
– С голоду помереть не дадим. Но войско, вижу, у вас – с четыре тысячи человек, а у нас во всём Черкасске две тысячи казаков. Посему: время потребуется. Кабы прислали гонца, мы б лутче дожидалися.
– О нашем приближенье вы знали! – без грубости, отирая рукавом лицо, отчего на нём остались потные разводы, ответил Ждан.
Ему уже подавали платок.
– …и могли б угадать, что на марше мы кухонь не греем, – Ждан пристально оглядел Осипа. – Да и нет нужды православному гонцов слать, когда он в гости идёт иль на рать.
– Так вы в гости – иль на рать? – спросил Осип, глядя в глаза воеводе.
Чесночихин при тех словах переступил с места на место, не сводя с Колуженина молящего взора.
Ждан, не удостоив атамана ответом, перечислил на память, без сбивки, чего надобно предоставить ему в самые краткие сроки, чтоб пришедшее в помощь казакам государево войско расположилось станом.
Осип, выслушав и в свою очередь не ответив, напомнил с малым поклоном воеводе, что завтра его ждут на казачий круг.
– От государя и великого князя Алексея Михайловича привёз я вам грамоту и жалованье, – ответил Ждан, вытягивая отекающую по́том шею, – посему, атаманы, не мне к вам, а вам ко мне надлежит прийти. Нынче недосуг, и вы пока поторопитесь с моими наказами. А завтра поутру в моём шатре будем совет держать. Оставьте здесь трёх ваших казачков, чтоб, ежели что понадобится, вас находили сразу, и вы без промедленья могли явиться.
Осип молчал – но, казалось, даже борода его стала упружистей.
Не мигая, он смотрел на Ждана.
– Не то ты меня пужаешь, атаман? – спросил дворянин, гладя себя по затылку. – У меня шапка не загорится с твоих гляделок? – с тех пор, как зачалось войско Донское, такого не бывало, чтоб казаки ходили на поклон, – сказал Осип. – Сколь казаки себя помнят, московские гости идут на круг.
– В былые времена, атаманушко, русские князья и в Орду на поклон ездили… Слава Спасу Нерукотворному, сгинули те времена.
На обратном пути взъярённый Колуженин оторвался от старшины, ехал один, сняв шапку, сжимая её в руке, как птицу.
…нагнал Чесночихин.
– Осип, остынь! – говорил. – Весь минувший год я со станицею нашей молил бояр, да дворян, да дьяков сбирать войско нам в подмогу! Язык оболтал! Во весь век свой столь не уговаривал никого! Трёх жидов переторговал бы за тое время! А всё об одном пёкся: чтоб вовсе с Дона нас не сбили… И затянул ведь сюда их!.. Всей станицей нашей войско то сбирали! По пути сюда тому войску не дал разбежаться, самолично ловил-наказывал, а трёх в воду посадил… Довёл-таки рать до Черкасска…
– Цены тебе нету, Павел… – отвечал Осип, усаживая шапку на голову.
– …а вместо заединства – склока, – сказал Чесночихин.
– Какое у тебя, холопа, заединство может быть с болярином, одурел разве? – осклабился Осип.
– …то дворянин, и спесь его дворянская, зато привёз он нам государеву грамоту да казацкое жалованье!.. – увещевал Чесночихин.
