– Что ж, он жалованье обратно свезёт? – спрашивал Колуженин, и, не дожидаясь ответа, попрекал: – Ты, пока в Москве сидел, никак обык спесь ту терпеть? А я – не обык. Надеюсь, сдохну и не обыкну.
– Ждан – дворянин добрый, желает дела ратного, и жалеть себя не станет, – твердил Чесночихин.
– А ручки у него белые, у твоего болярина, – отбрёхнулся издевательски Осип. – …и аргамака пригнал… Сгубит добрую лошадку, дурак.
– Голова у него разумная, у Ждана, – стоял на своём Павел.
– У казаков свои думки, – отвечал Осип.
– Ты казацкие думки наперёд знаешь… – посетовал Чесночихин, и тронул атамана за рукав. – Не играй ими, как в кости!
– Казаки не теляти, разберутся, – отрезал Осип.
Остановил коня, дожидаясь старшин, и тем прекратил спор.
С Черкасска выслали косарей, чтоб окосили травы для русского стана.
Забили полсотни голов скота.
Свезли на тот берег треть дровяного запаса: Степан да Иван, да Аляной, да Вяткин те дрова грузили на паром и с парома выгружали русакам на подогнанные телеги.
На обратном пути к городку увидали на реке: и старухи, и молодухи, и вдовые казачки, а иные и замужние, празднично нарядившись, плывут на стружке – пособлять московским кашеварам.
Устинья тоже сидела в том стружке меж баб. Оделась в длинный халат с разрезами на круглых бёдрах, в широкие шаровары из тонкого шёлка… На паром будто нарочно не глядела.
Гребли каза́чки сами.
– Вам и кашеварить ни к чему! – посмеялся Аляной. – На вас поглядят – да наедятся! Лишь бы в слюнях не запутались!
– Утрём, ничего! – нараспев ответила Устинья.
– Рыбки не поймали болярину? – спросил с парома Вяткин.
– Мы и есть те рыбки! – ответила Устинья.
Все бабы на стружке засмеялись.
– Разукрасились, ить! – заругался на тот смех Вяткин. – Казачата кормлены?
– Были бы каза́чки – казачата будут! – звонко, не поворачивая головы, отвечала Устинья.
Степан в минуту обагрился, как варёный рак. Едва не ринулся с парома вдогон: смешливый рот намертво заткнуть.
– Сучья дочь неплодная!.. – прошипел сквозь зубы.
…бабы, сразу взяв высоко, запели.
…старшина у войсковой избы собиралась к четырём утра.
В полутьме есаулы разглядели, что Осип решил навестить Ждана празднично.
Атамана дожидались уже с тридцать казаков с дудками и тулумбасами. Васька Аляной держал огромную трубу; вид при том имел суровый, сосредоточенный.
Пока шли через Дон, дудельщики что есть сил дудели в дудки, иные били в тулумбасы, Аляной, умеючи, жутко трубил.
Всполошили, должно, всех русалок до самого Азова.
Кони на пароме, пугаясь, жалобно ржали.
С валов им вослед трижды грохала самая зеватая пушка.
Проехали конными, с вознесённым бунчуком, – мимо длинных рядов коновязей, возов, – весь русский стан до трёхглавого, алого шёлка, шатра.
Над шатром тем с червонной хоругви строго глядел Спас.
Служки не решились разбудить час назад улёгшегося Ждана.
Тот, разбуженный грохотом, усевшись, яростно тёр красные глаза:
– Что там? – закричал, едва дрогнул полог.
– Атаман Войска Донского и старшина его явилась на совет! Кланяются смиренно!
…в шатёр зазвали одного Осипа.
Старшина равнодушно оглядывала шалаши и наскоро вырытые землянки, без труда различая в караульных, что опытных воинников тут едва ли один на десять, остальные ж – сброд.
Недолгое время спустя вышел, невозмутим, Колуженин.
Повскакивали на коней и, не боясь потоптать выползающих на свет ополченцев, рысью ушли к реке.
На пароме старшина долго переглядывалась: кто попытает у батьки, о чём договорились со Жданом?
Аляной мигнул Чесночихину: спытай, брат, хоть ты.
– Воевода-т, здоров, атаман? – негромко спросил Чесночихин.
– Ась? – переспросил Осип. – Ждан-то… Молил не дудеть, как в обрат пойдём, – оглядел всех, будто очнувшись. – Пошто ж не дудим-то, дудельщики?..
Аляной готовно потянул трубу к заранее вытянутым губам.
…казаки, нарядившиеся во всё самое дорогое, глядели во все глаза на царского воеводу, явившегося на круг. Одет он был в скромную чугу, имел при себе два, без резьбы на них, пистоля, и лишь ножны польской сабли его были в тёмном серебре.
Войсковой дьяк с поклоном пригласил, как государева посланника, Ждана держать слово первым.
Круг затаился так, что расслышалось, как казачки отбивают в протоках бельё.
– Атаманы-казаки! – Ждан говорил ровно, дыхания не теряя, и за речью его слышалось достоинство государева дворянства. – На словах государь велел передать славному казачеству, как помнит о том, что вы, холопи его, бережёте русские украйны от пролития великия христианские крови. И животы свои за сохранение христианского нашего царства не щадите. И памятуя о том, снаряжает государь вам в сём же году второе жалованье порохом, свинцом, барахлишком, и всем, что надобно Войску Донскому.
Казаки, онемев от такой государевой щедрости, переглядывались: не ослышка ли вышла. Ждали атаманского слова, ожидая, как Осип переведёт сию удивительную молвь.
Ждан чуть насмешливыми глазами, не теряя при том в благочинности, оглядывал круг, повторяя, как малым чадам:
– …вторым, говорю, жалованьем, не менее обильным, благодетельствует вас государь, и явится оно к вам в скорости.
