Собственно, примерно так я и поступила. Поместив картину в нишу и накрыв ее серой тряпкой, вернула на место книжные полки, а затем рысью кинулась в свою комнату и принялась поспешно упаковывать одежду и средства гигиены.
На улице еще светло, и до темноты я успею добраться до Бадена. На вокзале можно купить билет на поезд и куда-нибудь уехать. Например, домой. Да-да, именно домой! Бог с ней, с командировкой. Университетскому начальству скажу, что пришлось прервать поездку из-за болезни, а брату – что я скопировала все чертежи, которые были в замке, и в Ацере у меня не осталось никаких дел.
Солусу же можно оставить записку. Мол, появились важные дела, которые требуют моего немедленного присутствия. Спасибо, мол, за гостеприимство, однако больше оставаться в вашем доме у меня возможности нет.
Стоило подумать об Эдуарде, как в памяти всплыла еще одна картинка – долгий обеспокоенный взгляд из-под пушистых ресниц. «Тебе придется провести в одиночестве почти сутки. Не испугаешься?»
Я устало вздохнула и поставила на место тюбик с зубной пастой, который хотела засунуть в боковой карман сумки.
Господи, что я делаю? От кого собираюсь бежать?
От мужчины, который четырнадцать дней оберегал меня, как хрупкую драгоценность, развлекал, кормил вкусностями и ни разу не нарушил мое личное пространство?
Не я ли совсем недавно рассуждала о том, что каждый человек имеет право на личную жизнь, и что иметь секреты – это нормально?
Боже…
У него был миллион возможностей причинить мне вред, но ни одной из них он не воспользовался. Что стоило Солусу, скажем, прийти ночью в мою спальню, и сделать со мной все, что заблагорассудится? У него ведь есть ключи от всех комнат, в том числе от моей. Однако мой сон все это время был тих, безмятежен и никем не нарушаем.
Допустим, Эдуард действительно… м-м… необычный человек. И что? Услышала ли я в его адрес хотя бы одну жалобу? Нет. Не считая госпожи Дире, чье недовольство вызвано одними лишь подозрениями, местные жители настроены к нему очень доброжелательно. А некоторые и вовсе осведомлены о его особенностях.
Если я все-таки не сумасшедшая и все понимаю правильно, Николас Мун является потомком Герберта Муна – лакея молодого барона. Судя по записям малышки Аннабель, когда-то давно родня верного слуги помогла Эдуарду справиться с его новым состоянием – трактирщики позволяли ему переходить через свой зачарованный порог и поили свежей кровью.
Видимо, поддерживать Солуса стало у Мунов чем-то вроде семейной традиции.
Я села на кровать, устало потерла виски. И в голове, и в сердце творился такой раздрай, что хотелось стукнуться лбом о стену.
Как же быть?
Неожиданная находка в замковой библиотеке меня здорово испугала и обескуражила. Между тем, странному портрету можно придумать логичное обоснование, верно?
Например, снова объяснить невероятное сходство двоих Эдуардов родством, а одинаковый шрам – удивительным совпадением. Но тогда возникает закономерный вопрос: зачем Солус унес эту треклятую картину из фамильной галереи, и для чего обманул сотрудников музея, заявив, что отдал ее на реставрацию? Уж не для того ли, чтобы избежать ненужного внимания к своей персоне?
Вопросы, вопросы, вопросы… И не только они. Теперь, когда прошел приступ ужаса и паники, проснулся исследовательский интерес. И любопытство, ага. А вместе с ними появилась крамольная мысль: не повременить ли с отъездом?
Если господа Мун обеспечивают Эдуарду полноценное питание, значит, я по-прежнему могу спать спокойно. А раз так, стоит ли упускать возможность подробнее изучить явление баденского вампиризма?
Что ж. Пожалуй, я все-таки останусь в Ацере еще на некоторое время. Но теперь, следуя совету Руфины Дире, буду не только запирать дверь своей комнаты на ключ, но и подпирать ее креслом. А еще не стану перекладывать в шкаф вещи, которые после панического бегства из библиотеки успела сложить в дорожную сумку. Пусть лежат. На всякий случай.
***
Остаток дня я провела, слоняясь по улице вокруг Ацера. Фотографировала на чужие смартфоны восторженных туристов, бродила по аллеям парка Элеоноры, даже добралась до склепа Солусов и зачем-то подмела дорожку перед дверью забытой кем-то метлой.
Конечно, вместо всего этого можно было заняться другим, более полезным делом. Например, вернуться в библиотеку и продолжить съемку чертежей. Мне же этого делать не хотелось. Да что там, возвращаться в книгохранилище было откровенно страшно.
Головой я отлично понимала, что старинный портрет, спрятанный за полками, не сделает мне ничего плохого, а кипы архитектурных планов и вовсе ни в чем не виноваты, однако чувство тревоги, возникавшее при мысли об отыскавшейся картине, свело мой трудовой запал на нет.
Я слонялась по улице до темноты. В свою комнату вернулась, промерзнув до костей. Потом долго сидела в кресле у батареи и думала, как теперь буду общаться с Эдуардом. В конечном итоге пришла к выводу, что стану вести себя, как прежде, ибо рассказывать (и даже намекать) ему о своих открытиях может быть чревато большими неприятностями.