Бальный зал оказался просторным помещением с высокими окнами, старинными бра, напоминающими уличные фонари, и гладким полом. В привычно холодном воздухе висел слабый запах краски и еще каких-то отделочных материалов.
Барон пересек зал, на что-то нажал, и тяжелые темные шторы, обрамлявшие оконные проемы, одновременно разъехались в стороны. Дневной свет, который на улице виделся серым и унылым, хлынул в помещение мощным прозрачным потоком и в одно мгновение превратил его в сказку.
Стены комнаты оказались покрыты нежной позолотой, соседствующей с белоснежными фальш-колоннами, а пол цвета свежего меда, был так хорошо начищен, что я увидела в нем свое отражение. Потолок зала действительно стоил того, чтобы запечатлеть его для потомков – кто-то необычайно талантливый превратил его в небо, в котором парили райские птицы.
В интерьере комнаты не было вычурной помпезности, присущей столичным дворцам, при этом одним своим видом она создавала ощущение праздника.
– Мне предлагали заменить бра на люстру, подобную той, что висела в холле, – сказал Эдуард, глядя с каким восторгом я рассматриваю настенные светильники. – Большую, блестящую, с кучей лампочек и подвесок. Хорошо, что я не согласился.
Я хихикнула, достала телефон и принялась фотографировать – не только потолок, а вообще все, что было в зале. На всякий случай.
– Бал-маскарад пройдет здесь?
– Да.
– Но тут ужасный холод! Гости промерзнут до костей.
– Мы устроим вечеринку в северном стиле – предложим приглашенным надеть шубы или укутаться в звериные шкуры.
Я подняла на него удивленный взгляд. Солус по-прежнему стоял у окна, облокотившись на подоконник, и улыбался.
– Зал отапливается, – объяснил он. – Здесь смонтирована такая же система, что и в левом крыле. Сейчас она отключена – до бала три недели, обогревать пустую комнату нет смысла.
– Тут очень красиво, – заметила я, сделав еще несколько снимков.
– В день маскарада будет еще лучше.
Его тихий голос прозвучал прямо над моим ухом. Я вздрогнула. Разве секунду назад мы не находились в противоположных концах комнаты?
– Представь себе, София: сияющий огнями замок, живая музыка, белое вино, роскошные наряды, и пары, которые кружатся под мелодии позапрошлого века…
Его рука скользнула по моей талии. Эдуард осторожно развернул меня лицом к себе, мягко притянул ближе.
– Ты умеешь танцевать, София?
Глаза Солуса оказались так близко, что превратились в горячие темные омуты. Где-то на краю сознания мелькнула мысль о пяти годах, отданных занятиям в хореографической школе, и я просто кивнула в ответ, будучи не в силах, ни отвести взгляд, ни что-либо сказать.
Солус говорил что-то еще, однако я не понимала ни слова. Его невероятные глаза вытеснили все, что находилось вокруг, звучание голоса завораживало, и мне казалось, я уже слышу ту старинную мелодию, а тело само собой выписывает фигуры и па, которые, как я думала, были давно им забыты…
Примерно минута понадобилась мне, чтобы понять: мы действительно танцуем. В полной тишине кружимся в пустом бальном зале, прижавшись друг к другу, и не имея ни малейшей возможности разомкнуть объятия.
Заметив, что мой взгляд, наконец, стал осмысленным, Эдуард остановился. А потом взял мою руку, и по-прежнему глядя в глаза, нежно поцеловал пальцы.
– Ты должна побывать на этом балу, – серьезно сказал барон. – Ты ведь не уедешь, не подарив мне танца, София?
Он целовал мои руки и ранее. Но никогда прежде это невинное прикосновение не было столь волнующим и интимным.
Я покачала головой.
– Не уеду. Обещаю.
***
Вечером я решила сходить на променад – подышать воздухом и переслать брату фотографии библиотеки и бального зала. Имелась надежда, что скорости мобильного интернета хватит на отправку трех наиболее удачных фотографий, и нервничать по этому поводу мне не придется.
Конечно, можно было не ждать темноты, и пойти на поиски Сети раньше, но на улице была такая суета, что выходить из Ацера я поостереглась.
Господин Эккер благоразумно решил не спорить с Эдуардом и приступил к ремонту холла немедленно. К тому времени, как я вернулась в левое крыло, у замка материализовался грузовик со стройматериалами и микроавтобус, доставивший сюда рабочих. До самого ужина возле Ацера сновали хмурые сосредоточенные люди, а из холла доносился едва слышный гул голосов.
Я же все это время провела в компании ноутбука, пытаясь собрать себя в кучу. Попытки, впрочем, были безуспешными – мысли то и дело возвращались к волшебному наваждению, накрывшему меня в бальной комнате.
Что это было? Гипноз? Йоаким Ленн писал, что вампир может наслать на свою жертву краткое оцепенение, чтобы она не сопротивлялась, когда он будет вскрывать ей вену.
Но тогда почему у меня перед глазами по-прежнему стоит идеальное лицо баденского барона, а в груди что-то сжимается и замирает, когда я вспоминаю, как нежно он поцеловал мои пальцы?.. И почему мне настойчиво думается, что это наваждение я наслала на себя сама?