Я слушала утробное рычание микроволновки и думала о том, что теперь, при свете дня, история барона-вампира уже не кажется ни страшной, ни таинственной. В самом деле, разве может быть страшным и таинственным человек, разогревающий в кухне овсянку с цукатами?
– Как спалось? – поинтересовался Солус, вернувшись из кухни с тарелкой, над которой держалось полупрозрачное облачко пара.
– Так себе, – ответила я, принимаясь за еду. – Снилась какая-то ерунда. Туман, лес, волки…
Эдуард сел на свое место, придвинул ко мне блюдце с маленькой румяной булочкой.
А ведь он ночью вовсе не ложился в постель, при этом свеж, бодр и дружелюбен. Видимо, ни встреча с хищником, ни разговор по душам на его железобетонную психику никак не повлияли.
– Тебе снятся сны, Эд?
– Наверное, снятся, – он пожал плечами. – А может быть, и нет. Я не помню, Софи.
Овсянка была нежная и очень вкусная. Интересно, как господа Мун ее готовят? У меня она такой аппетитной никогда не получалась.
– Чем же ты занимаешься по ночам? У тебя должна быть уйма свободного времени.
– Это зависит от обстоятельств, – ответил Солус. – Но в целом ты права. Ночь я могу посвятить самому себе и заняться тем, что мне интересно. Например, прочесть книгу, изучить иностранный язык, научиться рисовать акварелью или играть на виолончели. Еще можно заняться спортом, освежить свое знание истории, доделать срочные документы или просто отправиться на прогулку. Вариантов много.
Не то слово. Интересно, если бы я перестала спать по ночам, занималась бы я спортом или саморазвитием? Сомневаюсь. Очень сомневаюсь. Скорее всего, я тратила бы это время на просмотр фильмов, социальные сети и… и книги, да. Хотя… Возможно, через пару лет мне бы это надоело, и я выбрала другое занятие. Скажем, научилась кататься на коньках или освоила, наконец, гитару.
Кстати.
– Так ты умеешь играть на виолончели?
– Нет, – снова усмехнулся Эдуард. – Подчинить этот инструмент мне так и не удалось. Со струнными у меня никогда не ладились отношения.
– А с какими ладились?
– С духовыми и клавишными. Я умею музицировать на флейте и фортепиано.
– Ого!
– В этом нет ничего удивительного, Софи. Во времена моего детства музыкальное образование было непременной частью воспитания. Музицировать должны были все дети без исключения. Не скажу, что это доставляло мне удовольствие – музыка давалась мне с большим трудом. То ли дело брат и сестра. Антуан мог извлечь мелодию из чего угодно, хоть из скрипки, хоть из комода, а у Аннабель был очаровательный голос. Когда они садились за клавесин или фортепиано, их собирались слушать все, кто в это время находился поблизости.
Он говорил ровным спокойным голосом, при этом в его глазах то и дело мелькала грусть – тихая и очень знакомая.
Помнится, когда умерла мама, я долго не могла говорить о ней в прошедшем времени. Потому что сказать «она отлично пекла эклеры» или «замечательно вязала крючком», означало признать факт ее смерти. Согласиться с тем, что ее больше нет. Принять смерть дорогого человека очень непросто. Ты видел его в гробу, лично кидал горсть земли в его могилу и приносил к могильному холмику цветы, однако продолжаешь искать его в толпе людей и вздрагиваешь каждый раз, когда мимо тебя проходит человек в похожей одежде или с похожими чертами лица.
Моя мать умерла семнадцать лет назад, а родственники Эдуарда – более двухсот. Думаю, за эти годы барон успел и оплакать их, и отпустить. Но отчего же тогда, вспоминая давно ушедших брата и сестру, на его лице появляется… боль? Вернее, ее тень – легкий отпечаток страданий, который не смогли развеять столетия яркой насыщенной жизни.
Интересно, когда в последний раз он говорил с кем-либо о своей семье? Прямо, не таясь, называл Антуана и Аннабель братом и сестрой, а не предками и не дальними родственниками?
Наверное, это было очень давно. Так давно, что он успел позабыть, как легко и свободно можно рассказывать о себе другому человеку. Не осторожничать, не обдумывать каждое слово, не скрывать правду за двусмысленным звучанием фраз. Именно поэтому Солус так охотно и подробно отвечает на мои вопросы. Здесь и сейчас он может быть самим собой, и ему это очень нравится.
В первые дни моего пребывания в Ацере Эдуард тоже упоминал младших Солусов, однако делал это с каменным выражением лица. Теперь же он как будто ожил.
Эти быстрые, но очень искренние эмоции в его глазах, вызывали у меня в груди горячую бурю. Быть может, мне все-таки стоит рискнуть и срубить с ледяного панциря, в который он заковывал себя все эти годы, еще несколько слоев?
– Эд, я хочу тебе кое-что показать, – сказала, отодвигая в сторону пустую тарелку. – Когда я работала в замковой библиотеке, мне попалась на глаза одна интересная тетрадь.
– Тетрадь с чертежами?
– Нет, – я глубоко вздохнула. – Помнишь, ты давал мне почитать сборник сказок нянюшки Матильды? Я потом уверяла тебя, что у него должно быть продолжение.
– Конечно, помню. Ты искала продолжение в библиотеке, но не нашла.