— То тебе наверняка ночью придётся не спать, а испытывать муки совести от пропитых в баре денег и растраченных попросту слёз, — я покосил на него явно недобрый взгляд и инстинктивно сжал кулаки, на что он только улыбнулся. — Вижу, ты действительно рассматриваешь вариант с нашей ошибкой, как реалистичный. Пф… Ну, допустим, — он сел Рону на спину и, поставив локти на колени и опустив голову, заговорил на тон ниже. — Тогда серьёзно: если мы действительно ошибёмся, и хоть один из них двоих доберётся до Кайана пешком, то что? Ты считаешь, хоть кто-то поверит в то, что они скажут? В монстров? В мёртвых или в духов — чёрт с этими названиями? В пещеру, что вот-вот закроется? Мы — психи, Фогг, — со всей серьёзностью посмотрел он на меня. — А ты — ещё больший, если подумал, что тебе кто-то поверит.
Я хотел было противопоставить то, что если все в Кайана сказали бы военным или правительству одно и то же, то вряд ли то можно было бы списать на помешательство, но потом… Потом до меня дошло, что если туман уже был в том городке, то вряд ли хоть половина из «всех» осталась в живых. Чем больше жило в Кайана — тем больше умерло. Чем больше умерло — тем меньше шансов было у живых.
— То, что я тебя спрашиваю, вообще больше шаг вежливости, нежели значимости — я не собираюсь ехать с ними, но знаю, как угнать грузовик, — Теккейт начал истерически дёргать головой. — И парнишка знает… Но ты видел его спину. Ты видишь его сейчас, Фогг. Я спрашиваю твоего решения, потому что не хочу недопонимания, но на этом — всё. Можешь применить ко мне силу — это да… Но применишь ли? Из нас троих, — обвёл он рукой себя и остальных, — на мне одном ничего нет.
Он явно очень долго думал над этим и над своей речью. Подозревая всех, наверняка перестраховался и просчитал все варианты для всех возможных «выживших», потому что вся его речь… вся его речь была слишком правильной, слишком подобранной и вылизанной, но хуже всего было то, что это действительно работало — как бы он ни выражался, что бы ни предлагал в качестве решения, костяк его мысли был чистой правдой.
— Я… хочу поговорить с ними, — решение появилось спонтанно, но я тут же принял его. — Наедине.
— Пф… Чем дольше будешь говорить с ними — тем больше будешь держаться за совсем неправильное решение. Психология такова, что…
— Это была не просьба, и тебе меня не переубедить. Тем более — учитывая то, что ты предлагаешь.
Он поднял голову и, уставившись на меня, молчал. Не произнеся ни единого слова, он поднялся с Рональда и, взглянув на меня свысока, открыл дверь наружу.
— Что-то случится — это будет на тебе, — произнёс он, всё ещё держа ручку. — И разгребать это всё тоже нужно будет тебе. И не удивляйся, если после решения отпустить того, кто поглупее, — недвусмысленно посмотрел он на Уэйна, — ты внезапно умрёшь.
Дверь захлопнулась. То были первые слова Смита, в кои верилось с большой натяжкой. Одного нельзя было отрицать — он был неприкрытым эгоистом, так что когда он произносил: «Ты внезапно умрёшь», — то ему, в угоду «честности и отсутствия недопонимания», следовало бы добавить: «И я — тоже».
Развязывать рот обоим сразу — означало: утонуть в бесконечных перекрикиваниях, так что в первую очередь я подошёл к Теккейту — он был тем, из-за кого всё это началось, тем, кто в своём желании к помощи и правде наступил сам себе на хвост, тем, кто говорил и недоговаривал слишком много…
— Слушай, — присел я перед ним на одно колено, — Энтони сказал, что твари снаружи поутихли, но я всё равно прошу тебя не кричать. Сейчас я сниму с тебя этот кляп, а ты медленно и внятно объяснишь всё.
Тек кивнул в ответ, и я медленно, очень осторожно опустил узел тряпки, спустив её ему на шею. Откровенно говоря, я ожидал, что он закричит. Как в каких-нибудь наполовину комичных фильмах — как только у него появилась бы возможность. Но он молчал, пристально смотря на меня. И лишь потом — когда напряжение стало слишком тяжёлым, заговорил хрипящим голосом:
— Я знал это, понятно тебе? С самого начала знал.
Я взглянул на его лицо, на волосы — на нём не было никаких отметин. Но тогда… как же Смит заставил его сдаться? Ножом? Это звучало глупо, но и звать спелеолога для уточнений я не хотел.
— Почему тогда сказал, что совсем не помнишь ночь?
— А что бы мне пришлось вам всем рассказать, если бы помнил? Я не знал, что произошло. Я понять не мог, как выжил. Не помню? Я чувствовал каждое мгновение собственной смерти, — он наклонился вперёд и, оскалившись на меня, шептал. — Каждую секунду того, как меня разрывал на части и поедал живьём тот… тот!.. Демон! Лишь когда я уже умер, меня будто отбросило от него, я будто воспарил в невесомости и, ослеплённый болью, просто побежал прочь, куда ноги помнили. «Не помню»… Я не хочу это помнить, ясно?!
То, что он говорил… тяжело было слышать. Кроме того, что он уже прочувствовал смерть, мы обязаны были обречь его на ещё одну… Но… был ли то он? Был ли тот парень, с кем я говорил, тем самым Теккейтом? А что, если он уже давно, как и все жители того хутора, просто действовал по привычке?
