Перебегаем дорогу по зебре у кинотеатра «Низами», Милана впервые за время нашей дружбы берет меня за руку. Это случилось так естественно, будто мы всегда держались за руки.
Милана настоящий друг. Она не стала отговаривать меня от затеи, не оценила ее как хорошую или плохую, а просто предложила проводить до электрички.
В голову пришла мысль, которую захотелось записать, но сейчас не до этого: друг тот, кто не переделывает тебя под себя, а идет рядом, позволяя тебе проживать собственную историю. Он держит за руку и вместе с тобой готов переждать дождь в арке старинного дома.
Зимой днем в электричке почти никого. В вагоне я, двое мужчин с саженцами (похожими на олеандры) и женщина с плетеной корзиной, в которой, судя по звукам, пустые банки (скорее всего, ездила продавать катык в городских дворах).
Я снял шапку, куртку и ботинки – пускай подсохнут. Женщина с банками взволнованно изучает меня и качает головой, мол, кто отпустил промокшего мальчика одного.
В окно хлещет дождь, картинки снаружи – растекшаяся акварель. Смотрю на часы – уроки полчаса как закончились; Али, наверное, меня обыскался и уже дошел до дома. Если он выдаст Милану, бабушка пойдет к директору школы. Как я не подумал! Подставляю друга. Надеюсь, Али не проболтается.
Быстрее бы добраться до дачи. Дедушка, Гоша, Кормилец, Косатка и море. Хочу спрятаться там от происходящего дома.
Не хочу ничего слышать о папе (он двенадцать дней в Кировабаде, но ни разу не позвонил), о маме (она почти не улыбается и подолгу висит на телефоне, закрывшись в своей комнате), о бабушке (почему она не может помирить родителей?) и даже об Али (он утомил своей миной, будто все нормально).
Когда думаю о доме, вспоминаю, как однажды в Английском парке видел птицу, которая отчаянно кружилась над разоренным ветром гнездом. Она наверняка знала, что надо бросить это место, найти новое дерево, построить другое жилище. Но птица мучается, не может отпустить то, с чем связаны радость прошлого и боль настоящего.
На станции «Амирджан» в вагон заходит широкоплечая женщина с закрытым зонтом, с него капает дождевая вода; вид грозный (из-за черного плаща, похожего на мужской), но лицо доброе, серо-зеленые глаза с поволокой, каштановые кучеряшки. Она оглядывает полупустой вагон, садится возле меня. Электричка гудит, начинает движение.
Боюсь, она сделает мне замечание по поводу развешанной на сиденье одежды. Достаю из портфеля учебник по литературе, делаю вид, что читаю.
Электричка подъезжает к следующей станции, женщина достает из сумки носки, кладет рядом со мной. «Они чистые, моего внука. Надень, а то заболеешь». Встает, идет к выходу. В растерянности и с опозданием сказал ей спасибо, она вряд ли услышала. Беру носки, у меня дома такие же – темно-синие, в широкую полоску, немного колючие. Надеваю. Мне теплее.
Открываю глаза: я на даче, в нашей с братом комнате, под одеялом, мне холодно. За окном солнце. На ковре спит Гоша (ого, дедушка разрешил ему в дом!), с шифоньера на меня глядит Косатка. «Привет. Я скучал по тебе», – хочу ей сказать, но сил не хватает, проваливаюсь в сон.
…Летнее утро, мы с папой в плавках, лежим на берегу, песок горячий, жарко. «Пап, окунемся?» На нем квадратные солнечные очки, темные, глаз не видно. «Мы только из воды, Амир, давай немного позагораем». Надвигаю на лицо желтую панаму, раскидываю руки и ноги, закрываю глаза.
Мама дала нам с собой воду и холодные персики, они в пакете под полотенцем, но вставать лень. «Пап, ты спишь?» Он снимает очки, поворачивается ко мне. «Нет. Хочешь воды?» На папиных плечах следы от ракушек. Он не такой загорелый, как я – редко приезжает на дачу. «Не… Пап, мне сегодня приснился страшный сон».
Папа встает, берет персик, снова ложится рядом, кладет голову мне на живот. «Что в нем было?» Хочу стряхнуть с его мокрых волос песок, бесполезно – прилип. «Приснилось, что вы с мамой расстались и ты уехал в другой город. Не звонишь, не приезжаешь. Начинается землетрясение, наш дом рушится, а тебя нет».
Папа приподнимается на локте. «Ничего себе, Амир, настоящее кино! Если серьезно, действительно может случиться, что меня не окажется рядом. Могу быть в другом месте, в другой стране или еще дальше. Но это не значит, что я не с вами. Есть нечто выше и сильнее того, что мы можем себе представить, больше того, что может присниться, например, связь ребенка и родителя. Кажется, я сложно сказал?.. Пошли окунемся».
Папа вскакивает, с разбегу ныряет. Я за ним.
…Чья-то теплая рука на моем лбу. Папа? Мы еще на море? С трудом открываю глаза, за окном темно, горит ночник, на краю кровати сидит дедушка. Он встряхивает градусник, кладет мне под мышку. «Я дал тебе лекарство, надо замерить температуру».
Я проснулся посреди ночи, ничего не болит. Снял мокрую майку, подошел к шифоньеру (Косатка, мне лучше!), надел новую. Чувствую тепло натопленной дедушкой печки.
Он оставил в углу железное ведро, чтобы я не ходил далеко, если захочу в туалет, и не стал закрывать дверь, чтобы услышать, если я его позову.
