Свидания с городом вчетвером стали нашей новой традицией. Никогда так внимательно я не наблюдал за зимой, как в этом году; обычно под лупой мы изучали лето. То ли появление Гоши изменило наши дни, то ли расставание родителей.
Бульвар полупустой. Зимой сюда мало кто ходит – холодно. Мы оделись тепло (Гоша в новом комбинезоне!), смотрим на море. Чайки шустро летают над водой, подхватывая рыбешку. Али прерывает тишину. «Мам, а где ищут смысл жизни?» Она тут же ответила, будто сама накануне задавалась этим вопросом. «В себе, Али. В своих мыслях, чувствах, поступках. Раз мы придаем своей жизни смысл, значит, он в нас».
Море без волн, но его так хорошо слышно, будто оно, как Хава, застудило бронхи. Мама накидывает мне на голову капюшон, который я специально сбросил, чтобы лучше слышать Каспий. «А ты что думаешь, Амир?» Отвечаю первое, что приходит на ум. «Для меня смысл жизни – смотреть на море. Ну, как мы сейчас».
Гоша, видимо, замерз; отряхнулся и натянул поводок, мол, пойдемте дальше.
Когда мы возвращаемся, в домах уже горит свет. Люблю наблюдать за движущимися в окнах тенями. На втором этаже человек (судя по плечам, мужчина) нервно ходит по комнате, дымя сигаретой; чуть выше двое, обнявшись, танцуют (похоже на танго); в квартире на предпоследнем этаже бегают дети, их трое, они выстраиваются паровозиком и исчезают из виду.
Мы стоим на светофоре на улице Гуси Гаджиева, напротив пятиэтажки с арочными окнами, свет из которых отражается в мокром после дождя асфальте. Загорается зеленый, но с этого места вечерний город так волшебно сверкает огнями, что мы замираем. Мама вдруг начинает читать стихи; слов я не запомнил, что-то про окна.
Как только мы вернулись домой, прошу маму найти стихотворение. Темно-синий томик, на обложке прописью – «Марина Цветаева».
– Ха, Амир, вовремя ты умотал на дачу. Екатерина Федоровна, завуч, собирала нас на репетицию какого-то бездарного утренника. Ваш класс тоже был. Программа – муть. Все не пели, а ревели, как белуги.
– Говорю же, Милана, в этот раз я вовремя заболел. И утренника избежал, и собака теперь с нами.
– Да-а-а! Когда вместе гулять пойдем? Твой Гоша и моя Шаны. У них похожие имена.
– Когда скажешь! Кстати, мы сшили Гоше комбинезон у маминой портнихи, с отражателями.
– Класс! Амир, как ты, полегче? От папы есть новости?
– Нет. Али говорит, ему нужно время. Не понимаю, неужели трудно сделать один звонок?
– Бывает, что трудно.
– …
– Амир, вот мне своего папу сложно воспринимать как обычного человека. В любой ситуации он для меня папа, который должен любить меня, быть за меня. Я иногда думаю, не слишком ли много разных «должен» в наших отношениях?
– Слушаю тебя и брата – вы как будто сговорились и оправдываете моего отца.
– Извини, если это так выглядит. Если я назову его невнимательным и скажу, что он неправильно себя ведет, тебе будет легче?
– Да. В моих глазах он станет человеком, который может ошибаться.
Дома никого, кроме меня и собаки. Приношу с балкона стремянку, поднимаюсь к антресоли в прихожей, открываю дверцы. От пыли старых вещей чихаю, на звук из кухни прибегает Гоша. Передо мной уложенные друг на друга тяжеленные альбомы в дерматиновых обложках: зеленый, желтый, коричневый, темно-красный. С какого начать?
Вытягиваю зеленый (любимый цвет), из него высыпаются черно-белые снимки. Под мышкой альбом не удержать, спускаюсь, кладу его на пол, заново взбираюсь по лестнице, чтобы закрыть антресоль.
Гоша обнюхивает трофей, подталкивает ко мне лапой. Это альбом с фотографиями родителей, уже женатых, до нашего рождения. Внутри все обклеено снимками, но архива так много, что его просто закидали между страниц. Снимки разного размера: большие, средние, крошечные. Какие-то смяты, с оторванными углами, есть засвеченные и обрезанные.
Вот папа в полный рост, он в плавках на пляже, рядом с ним, судя по изящной руке на его плече, девушка, но она отрезана ножницами.
Вот темная карточка, на ней папа с мамой в ночном заснеженном городе стоят под уличным фонарем. Мама в теплой шапке и в пальто с меховым воротником. На обороте подпись. «1973 год, мы в Ленинграде».
Озираюсь, хотя знаю, что дома никого нет, и целую на фотографии сначала папу, потом маму.
Листаю дальше. Из предпоследнего разворота выпадает снимок размером в два спичечных коробка. Как сейчас помню, это дядя Игорь снимал на свой «Зенит».
Папа соорудил на пляже навес из палок и большой простыни. Как только наши с Али губы синели от долгого барахтанья в воде, папа загонял нас внутрь. На фото мы с папой впились в дынные дольки, сидим под навесом (Али, видимо, у воды, строит песочные замки). Дяде Игорю привезли эту дыню из Ташкента: вытянутой формы, медовая, сочная; сок стекал по животам, оставляя липкие дорожки.
