Какое-то время мы собираемся жить вместе, столько, сколько она захочет, как минимум до тех пор, пока я ей не надоем. Нам известно, что какое-то время, из опасения, что она совершит повторное преступление, она будет находиться под наблюдением по соображениям безопасности, поэтому нам запрещено покидать страну.
Но это всего лишь отсрочка. Нам есть о чем поговорить, что наверстать, чему поучиться друг у друга.
– Мы можем… мы можем сделать совместное селфи? – нерешительно спрашиваю я, когда мы приезжаем в ресторан. – Чтобы я отправил его друзьям.
Черт возьми, мне будто семнадцать, это просто ужасно.
– Сделать что? – весело повторяет мама.
Я объясняю, что это такое, и она соглашается, поправляя прическу. Мама всегда была очень опрятной. Держу пари, она не отказалась от этого и сейчас, и даже в тюрьме.
Мы делаем фото за столом, на фоне наших бургеров, и я отправляю его в WhatsApp, в нашу беседу «Одиннадцать друзей Оушена», название которой, естественно, придумала Роза.
– Как дела у твоих друзей?
Мама обхватывает бургер обеими руками и вгрызается в него зубами, закрывая глаза и наслаждаясь вкусом. Я никогда еще не видел ни на чьем лице столько удовольствия.
Это одновременно и радует меня, и огорчает.
– Странно, но просто прекрасно. Томми работает телохранителем то в Швеции, то в США. Ли Мей управляет китайским «Распутиным». Лаки изучает архитектуру в Лос-Анджелесе. А Роза… Роза изучает психологию. Еще она позирует для студентов с художественного и рисует. Она просто невероятна. И очень умна. Правда, я не хочу говорить ей об этом вслух, потому что она слишком быстро начинает зазнаваться…
Я замолкаю, когда вдруг понимаю, что она пристально смотрит на меня и, ничего не говоря, лишь мягко улыбается. Я спрашиваю, было ли в моих словах что-то забавное, но она качает головой.
– Просто мой сын уже мужчина. Это странно.
– Ладно…
– Она живет где-то здесь, эта Роза?
Скрывая свое разочарование, я берусь за картошку и одновременно отвечаю:
– Нет, не совсем.
– Понятно… Как вы познакомились?
Вот он, подходящий момент. Она предоставляет мне прекрасную возможность во всем ей признаться. О покере, Тито, Розе, моей победе. Она в любом случае скоро обо всем узнает, и уж лучше пускай это произойдет из моих уст.
– Мама… мне нужно кое-что тебе сказать. Пожалуйста, только не злись.
– Если ты вдруг скажешь, что ты женат и у тебя двое детей, предупреждаю, вполне вероятно, меня хватит инсульт.
– Ничего такого. Вообще-то я скрывал это от тебя, но… я профессионально играю в покер.
Мое сердце едва не перестает биться, пока я жду ее реакции. Она на мгновение удивленно вскидывает брови и поджимает губы, но ничего не говорит. Ничего хорошего это не сулит. Прежде чем она что-либо скажет, я объясняю ей о своем желании сразиться с Тито.
С покрасневшими от гнева щеками она пытается перебить меня, но я опережаю ее и продолжаю рассказывать. Самые мерзкие подробности я от нее скрываю; так, я не говорю, что Роза была шпионом или что ответственность за обвинение Тито лежит на мне. Она молча слушает меня, отказываясь смотреть мне в глаза.
– Но теперь все кончено, – в заключение объявляю я. – Я сделал это ради того, чтобы доказать себе, что способен на это. Считай, взял у жизни реванш. Ну и, да, еще ради денег.
– Так вот почему у тебя мафиозная татуировка, – бормочет она. – Она мне не нравится.
Я смущенно улыбаюсь, краснея.
– Ну, среди прочего. Пожалуйста, поверь мне: с покером теперь покончено. У
– Я не хочу, чтобы ты закончил так же, как он, – с мольбой говорит она. – Я знаю, что ты не твой отец, знаю, что это нечестно с моей стороны, но…
– Знаю. Знаю, – успокаиваю ее я, накрывая ее ладонь своей. – Я тоже этого не хочу.
Мама кивает и, успокаиваясь, вытирает мокрые глаза. Она говорит, что с нетерпением ждет, когда сможет узнать о моей жизни все, и уверена, что я еще многого ей не рассказал. Она никак не реагирует на то, что Роза – дочь Тито. Когда она спрашивает, собираюсь ли я снова с ней увидеться, я киваю.
– Да, в планах такое есть.
– Тогда ты все должен сделать правильно, – наставляет она меня. – И, конечно же, сначала я должна с ней встретиться. Она говорит по-русски?
Я кривлюсь. Те немногие слова, которым я ее научил, не особо помогут ей в разговоре с моей матерью.
– Я бы сказал, так же как я говорю по-итальянски.
Она задает еще кучу вопросов о моей фальшивой невесте, и два следующих часа мы проводим за тем, что обсуждаем все на свете: мою повседневную жизнь, работу, мои любовные дела. И, конечно же, ее планы на будущее.
До того как попасть в тюрьму, мама работала няней. Я спрашиваю, не хочет ли она продолжить работать в этой сфере, но она вдруг резко грустнеет.
– Ни один родитель не захочет доверить своего ребенка бывшей заключенной. И я их понимаю.
Мне нечего сказать по этому поводу. Она права. Я знаю, что мать и мухи не обидит, но они – нет. На их месте я бы тоже не доверил своего ребенка непонятно кому.
Тогда я спрашиваю ее, что бы она хотела сделать.
