– У меня ее нет. Возможно, фотографирование. Но это, наверное, тупо.
Она хмурится. Я уже давно ни с кем не говорил о фотографии… Было время, когда я думал, что она станет моей профессией. До тех пор, пока все не полетело к чертям.
– С чего бы это было тупо?
Я не свожу своих глаз с ее, осознанно игнорируя полоску обнаженной кожи, которую являет ее расстегнутый пиджак. Это просто чудо, что никто до сих пор не увидел ее грудь.
– Это уже больше одного вопроса.
Она ничего не отвечает. Мы продолжаем играть. Она снова побеждает и спрашивает, откуда я знаю Тито. А она умна. Уверен, именно этот вопрос она и хотела задать мне первым, но все же выждала время, чтобы не показаться слишком очевидной.
Я на мгновение задумываюсь. Томас запретил бы мне об этом рассказывать, но я не вижу в этом ничего плохого. До тех пор, пока я не вдаюсь в подробности.
– Они с моим отцом были друзьями, – вздыхаю я, откидываясь на подушки и слегка расставляя ноги. – Они познакомились здесь, на WSOP. Но затем, со временем, они стали соперниками.
– Почему?
– Потому что деньги портят все, к чему прикасаются.
Она ничего не говорит, но мне кажется, что в глубине ее темных глаз я замечаю лишь больше вопросов. Мы продолжаем пить и играть. В конце концов, к ее величайшей досаде, мне удается выиграть парочку партий. Так, например, я узнаю, что, закончив изучать психологию, она подрабатывала обнаженной натурщицей для студентов-художников. А еще, что ей очень нравится живопись, хотя об этом я и так догадался. Когда я спрашиваю, не испытывает ли она каких-либо неудобств, обнажая себя, она пожимает плечами.
– Если мы говорим метафорически, то испытываю. А если буквально – нет. Второе всегда проще первого, ты так не думаешь? Да и с чего бы меня это беспокоило? Я такая, какой родилась.
Я киваю, потягивая виски, а затем отдаю ей стакан, и она берет его в руки. Ее взгляд разгорячился, а зрачки несколько расширились из-за алкоголя в крови. Она переадресовывает мне этот же вопрос:
– А ты? Тебя смущает нагота?
– Только чужая.
Она кивает, будто понимая, что я имею в виду. Я знаю, что, чтобы задать ей этот вопрос, мне нужно выиграть еще одну партию, но он так просится на язык, что я не сдерживаюсь.
– Роза.
–
Секунду я колеблюсь, а затем говорю:
– Какой у тебя любимый цвет?
Она удивленно выгибает бровь. Она могла бы и послать меня, но, видимо, решает, что это совершенно безобидный вопрос, поскольку вполне спокойно отвечает:
– Бежевый.
Меня это не удивляет. Я задумываюсь, снова и снова бормоча себе под нос «бежевый» и пытаясь расшифровать, что это слово значит. Она снова возвращает мне вопрос, и этого хватает для того, чтобы мое лицо помрачнело.
– Черный, – безэмоционально отвечаю я. – Думаю, черный.
Она допивает свой напиток, и я забираю ее стакан. Мы начинаем очередную партию, и я снова выигрываю. Она недовольно ворчит себе под нос, но я в ответ лишь победно улыбаюсь.
– Зачем тебе столько денег?
– Потому что их никогда не бывает много.
– Ты грязно играешь, – ругаюсь я, чувствуя, как наконец-то ударяет в голову алкоголь. – Давай начистоту, или я иду спать.
Она вздыхает, закатывает глаза, а затем признается:
– Долги. Я должна слишком много денег слишком многим людям. Мне могли бы помочь родители, но я намерена разобраться с этим сама. Не хочу никому ничем быть обязанной и уж тем более – не хочу втягивать свою семью в проблемы, которые сама же и создала.
Роза отказывается вдаваться в подробности, но мне достаточно и этого. Я понимаю, что, хоть она и выглядит эгоисткой, Роза – человек с большим сердцем. Она неидеальна, это точно, но она принимает себя такой, какая есть. Со всеми недостатками и ошибками.
– Ты не плохой человек, Роза, – тихо говорю я. – Ты просто притворяешься таковой, чтобы не чувствовать вину за свои плохие поступки.
Мой вывод буквально пригвождает ее к месту. Сначала мне кажется, что она обматерит меня, но вместо этого она вообще ничего не отвечает. Она прикуривает сигарету, и мы продолжаем пить и играть. Я рассказываю ей о том, что моя семья очень религиозна и что мое имя взято из Библии. Она вскидывает бровь, когда я упоминаю, что обожаю «Сладкую жизнь» и ненавижу людей, которые издеваются над теми, кто слабее.
– Разве православное христианство не запрещает азартные игры? – спрашивает она, прекрасно осознавая, каким будет мой ответ.
Я пожимаю плечами.
– В моем нынешнем состоянии одним грехом что больше, что меньше…
Она ограничивается улыбкой, как будто прекрасно меня понимает. Сама же она признается, что ее любимый фильм – «Инопланетянин», что она любит принимать ванну и что она не плакала уже несколько лет. Я был бы рад продолжать так всю ночь, но боюсь, что растеряю всякую бдительность и признаюсь ей в том, в чем мне не следовало бы признаваться.
– Уже поздно, – говорю я, бросая взгляд на часы. – Нам пора спать.
Она настаивает:
– Последнюю.
По ее взгляду я понимаю, что у нее на уме какой-то вполне конкретный вопрос и она задаст его несмотря ни на что. Не уверен, что хочу знать, что она замышляет. Но в глубине души разгорается неистовое любопытство.
