Поэтому было так трудно ей все рассказать. Самое трудное случилось в конце — когда она посмотрела на меня без слез и обняла меня, как будто я стал для нее последней опорой на Земле.
На миг я почти забыл, что мы не на Земле. На Земле я мог бы утешить ее абсолютно нормальным способом. Но на Марсе, когда женщина падает в твои объятья, твои эмоции могут исчезнуть за считанные секунды.
— Осторожно, — прошептал я, — Мы просто друзья, помнишь?
— Я бы хотела забыть, Том, — ответила она.
— Ты в шоке, — шептал я, — Ты по–настоящему любила того паренька — больше, чем ты думаешь. Довольно естественно, что ты испытываешь ко мне определенные чувства. Я случайно здесь оказался — и ты поцеловала меня.
— Нет, Том. Все совсем не так…
Я мог бы позволить себе зайти немного дальше, если бы Кенни нас не видел. Сначала он стоял очень спокойно, наблюдая за Молли. Потом его глаза сузились, и он медленно пошел к нам, его руки все еще лежали на ремне.
Я быстро взглянул на Молли и увидел, что черты ее лица ожесточились. В ее глазах появилось темное подозрение. Билл тоже смотрел на Кенни, ожидая, когда тот что–то предпримет. Он шагал в одном ритме с Кенни, Двигаясь в том же направлении с другой стороны — в то место, где, по его расчетам, они должны были как бы случайно встретиться, прямо напротив нас.
Билл напрягся, но ничего не предпринимал. Послышался его голос, ясный, резкий и настойчивый.
— Ты знаешь что–нибудь об этом, Кенни?
Казалось, напряжение на лице Кенни усилилось, но в его глазах не было паники, естественного блеска страха.
— С чего ты решил, будто я что–то знаю? — спросил он.
Билл ничего не ответил. Он просто пялился прямо на ботинки Кенни. Он немного отступил и продолжал смотреть, как будто что–то жизненно важное ускользнуло от него и скрылось под сырой кожей башмаков Кенни.
— Какого размера обувь ты носишь? — спросил он.
Кенни, должно быть, заподозрил, что вопрос был так же опасен, как провод, ведущий к детонатору бомбы, готовой взорваться от малейшего движения. Его взгляд стал проницательным и насмешливым.
— Так парень, который сделал это, оставил следы на песке? — спросил он. — И следы оставлены большой ногой?
— Да, — ответил Билл. — Ты сообразителен.
Затем Кенни засмеялся, насмешка в его взгляде усиливалась.
— Что ж, — сказал он. — Полагаю, нам надо взглянуть на те следы, и, если тебе станет легче, я сниму свои ботинки, и ты сможешь сравнить.
Кенни, Билл и я медленно пошли от лачуги Молли к скважине под горячими, пылающими лучами солнца, под нескончаемый шепот, который мучительно пробирался нам под кожу.
Кенни все еще тревожно ухмылялся. Он посмотрел на следы и хмыкнул.
— Да, — сказал он. — Определенно, они большие. Самые большие следы, которые я когда–либо видел.
Он сел и начал расшнуровывать свои ботинки. Сначала правый ботинок, потом левый. Он снял оба ботинка и протянул их Биллу.
Поставь их, — сказал он. — Измерь. Посмотри мой размер, и черт с тобой!
Билл осторожно проверил. Было восемь следов, и он тщательно приложил обувь к каждому из них. Всякий раз оставалось свободное место.
Это окончательно оправдало Кенни. Он не был убийцей — на сей раз. Мы могли бы устроить в лагере самосуд, и Кенни погиб бы за преступление, которое совершил другой человек. Я закрыл глаза и увидел, как Ларсен раскачивается на крыше, черный капюшон закрывает все его лицо. Я увидел Молли, которая в свете дня стоит рядом со мной, и вместо лица у нее каменная маска.
Я открыл глаза. Кенни презрительно нам улыбался. Он принял наш блеф и победил. Теперь положение изменилось.
Холодок пробежал по моей спине. Теперь пялился Кенни, и он смотрел прямо на мои ботинки. Он немного отступил, не отводя взгляда. Он подчеркивал свой триумф так, что моя кровь прекратилась в лед.
Затем я заметил, что Билл тоже смотрит — прямо на обувь человека, которого он знал три года, которого любил и которому доверял. Но внутренняя теплота и дружелюбие Билла были словно гранитная плита, которую ничто не могло сотрясти.
Первым заговорил Билл.
— Думаю, тебе лучше снять их, Том, — сказал он, — Мы можем это закончить.
Конечно, я был большим. Когда я был ребенком, я быстро рос, и в восемнадцать я весил двести тридцать фунтов. Если обувь была большой, иногда я мог впихнуть ноги в двенадцатый размер, но я чувствовал себя гораздо удобнее в обуви на размер или два больше.
Еще хуже то, что я нравился Молли. Я был привязан к ней, но никто не знал, насколько сильно. Никто не знал, ссорились мы или нет, и каким безумно ревнивым я мог быть. Никто не знал, притворялась ли Молли, что любит Неда, а сама вздыхала по мне, и насколько опасной и сложной могла стать вся эта ситуация.
Я стоял очень спокойно — стоял и слушал. Сейчас шепот стал таким громким, что заглушал вздохи ветра. Я посмотрел на свои ботинки. Они были грязными, сырыми и выцветшими. День за днем я таскался от канала к лачугам под палящим солнцем, не позволяя себе думать об отдыхе, пока боль в ногах не становилась невыносимой.
Можно было сделать только одно — ответить на блеф Кенни так быстро, чтобы у него не нашлось времени обвинить меня еще в чем–нибудь.
