— Я бесконечно благодарен тебе, Андрей. Как новоизбранный глава города я возмещу старую обиду и заплачу тебе столько золота, сколько ты способен увезти.
— Не стоит, Венедикт, — тот философски усмехнулся в бороду. — Я ехал сюда не за золотом. Да и, будем честны, самое дорогое мне золото вы всё равно не отдадите. — Он показал на дочь, помогавшую уложить на носилки Юру. Та чмокнула губами, показывая папе, что любит его. Венедикт смутился на миг, и потом сказал, вопросительно глядя на Полину:
— Обещаем его преумножить?
— Ты слышал, Альбрандтечка любимый? — Полина поцеловала руку мужа. — Нужно поправиться. — Счастливый Юра сонно мигнул глазами из-под кислородной маски.
— Венедикт, — не преминула вставить слово Астарта. — Мы помогли спасти город…
— И вы получаете все его мосты, — твёрдо сказал альфа. — Равенство отныне и навсегда.
— Ура-а-а! Свобода! — запрыгала Милана. Глава города поймал её за лапку.
— Рано радуешься, собака. Кому свобода, кому узы брака, м? — Это прозвучало как недвусмысленный намёк.
— Да легко, Венечка! — Она скрепила согласие поцелуем.
? — «добро пожаловать» (нем.)
Полина выгребала сетчатым совком помёт ящериц. Просеивала песочек и выбрасывала в урну похожие на птичьи кругляшки. Перчик приглядывался к ней настороженно и недоверчиво, словно забыл за время отсутствия на работе или переживал обиду. Полина грустно протянула ему зофобаса.
— Не злись, мой сладкий. Я ненарочно тебя бросила.
Красный агам с аппетитом съел подарок и, кажется, подобрел. Рауля Эрфольга, а вернее то, что от него вышло «через пару деньков», захоронили в семейной могиле на лютеранском кладбище. Прямых потомков он не оставил, так что власть и ключи от городской системы по полному праву перешли Альбрандтам. Шалмей тем же победным днём с почестями вернули в Вернисаж. Вступительные экзамены в невгородскую консерваторию Полина благополучно пропустила, пока сражалась с крысами против крыс. Чуть-чуть не успела податься.
Она могла бы и не обещать этого папе. Желание играть вернулось вместе с силой и осознанием собственной избранности. Всё-таки каждый гобоист уникален, и за каждым инструментом стоит личный, неповторимый талант.
«Ну и ладно, — думала Полина, забирая у Перчика миску из-под овощей. — Будет год, будет пища. Подготовлюсь как следует и поступлю. Жизнь продолжается».
Сразу после вступления в должность альфы Венедикт сумел договориться с королём о снижении цен на рыбу на полпроцента.
Полпроцента, Карл!? Полине было и смешно, и дико. Ради этих мизерных подвижек вершилось массовое кровопролитие, и альянс угрожал гибелью целому городу. А после переговоров с Альбрандтом — удовлетворился столь малозначительной победой. Впрочем, никто не озвучивал Полине обороты промысла рыбы, так что… Сколько средств на самом деле составляли эти полпроцента ей оставалось только гадать.
Крысиная возня.
— Ты слышала новости? — Иринка пристала к Полине, облокотившись на край террариума. — В залив у Василька выбросило из канализации какую-то заразу, и МЧС перекрыло все выходы к воде. То ли холера, то ли дизентерия…
— Чума, — подсказала Полина то, что знала раньше СМИ.
— О, точно, чума! Средневековье, блин! — Иринка засмеялась. — Ещё бы Перчик полетел плеваться огнём, да? Как дракон!
— Да. — Полина через силу улыбнулась коллеге.
Чумой занимались собаки. Как и было согласовано с Полканом Германовичем. Доставали тела утонувших крыс, утилизировали их, проводили санацию воды. Полина надеялась, жителям Невгорода в этом году ещё удастся искупаться.
Юра лежал в отдельном блоке реанимации. Как передавал Венедикт, а ему — Феликс, он пребывал в сознании, но с температурой под сорок, которую сбивали антибиотиками и противочумными сыворотками. Все беты тоже подхватили инфекцию. Что и говорить, дружные Лапки, в болезни и в здравии! Один Феликс не заразился, но и перемещаться нормально не мог. Кости ему собрали, полную мобильность обещали где-то через полгода. Герхарду удалось спасти глаз, но врачи прогнозировали потерю зрения процентов на семьдесят. «Кавасаки» Бастова, вытащенный из реки в виде груды металла, восстановлению не подлежал.
Но по сравнению с пережитым это были мелочи.
Полина отдалась работе, чтобы приходить домой только ради сна. К мужу не пускали, и тоска по нему долгими июльскими вечерами становилась распирающей. Можно было просидеть до утра на окне в просторной, пахнущей Юриным одеколоном рубашке, играя на гобое любимые мотивы. Музыка сперва заставляла плакать, вымывая тревоги и боль, а потом дарила облегчение.
Полина не могла поверить, что ещё месяц назад твердила себе о безразличии к Юре. Это казалось немыслимым, а она сама — круглой малолетней дурой. Всё так сильно изменилось за какой-то месяц!
Всё встало на свои места.
Полина нашла истинное призвание и настоящую любовь. Собрала команду верных друзей, с которыми не страшно броситься в огонь и в воду. А медные трубы её и так не пугали, даром, что дудочница. Даже девчонки на работе хором сказали, что Полина повзрослела.
