Вершину пологого холма венчает шестиугольный вал земляной крепости Харба. С запада ее прикрывает ширь Волги, с юга быстрое течение Ахтубы, а с северо-запада заиленное русло безымянной старицы. Острог стоит ровно напротив того места, где на другом берегу Волги когда-то в будущем вырастет город Царицын.
Название крепости, не мудрствуя особо, дали по названию стоявшего здесь степного кочевья. Харба так Харба, решил я, главное, что в ней теперь размещен корпус Соболя, и она прикрывает с севера новую столицу Золотой Орды — Сарай-Мунке. Потому как именно сюда перенес свою ставку только что вошедший в роль полноправного правителя Туда-Мунке и его регентша-мать Боракчин-хатун.
На переносе столицы настоял я вопреки желанию Боракчин и ее быстро выросшей свиты. Куда ехать на зиму глядя⁈ Таков был их общий аргумент, но я кулуарно объяснил ей, что оставаться в Сарай-Берке небезопасно.
— Знаю, неудобно, знаю — холодно и сыро, но придется потерпеть! — Настойчиво втолковывал я. — Переезд необходим именно сейчас, потому что он убедительно покажет тебе тех, кто поставил на тебя, и тех, кто ждет прихода Менгу-Тимура. Первые поедут с тобой, а вторые останутся в старой столице.
Боракчин с сомнением возразила:
— Что помешает кому-нибудь переехать со мной в новую столицу, а потом перейти на сторону врага?
— Ничего! — Усмехнулся я тогда. — Только в этом случае ему придется долго объяснять недоверчивому Менгу-Тимуру, почему он сначала преданно служил тебе, а потом переметнулся к нему. Менгу-Тимур — человек вспыльчивый, может и не простить, к тому же он большой поклонник мудрости своего прадеда, а она гласит: «Изменивший раз, изменит и второй!»
Боракчин-хатун нашла мои доводы убедительными, и к середине декабря столица улуса Джучи переместилась на пятьдесят верст к западу, к месту впадения реки Ахтуба в Волгу.
Если честно, то я открыл Боракчин только часть правды, не менее важным был и другой аргумент. Новое местоположение столицы сокращало коммуникации и напрямую связывало меня с подошедшими с севера корпусами Хансена, Рябого и Ерша. Почти двенадцатитысячное войско трех командоров уже встало лагерем прямо напротив, на западном берегу Волги.
Крепость выкопали за пару недель, благо погода в декабре еще баловала. Лес был сплавлен заранее, поэтому палатки внутри периметра быстро сменили срубы и деревяные бараки. Крепость обустраивалась отдельно, новая степная столица росла отдельно. Степняки выбрали для нее юго-восточный склон холма и долину вдоль Ахтубы. Стратегические высоты их не интересовали, им важнее было место, максимально прикрытое от злого северо-западного ветра с Волги.
К моему удивлению, за новым ханом последовало большое количество знати. То ли степные князья и старшины кланов твердо уверовали в смерть Берке, то ли пришли к ожидаемому мною выводу и решили, что им с новопровозглашенным ханом по пути.
Против Туда-Мунке никто ничего против не имел: чингизид, сын Тукана, внук Бату, со всех сторон кандидатура достойная. Для многих нойонов он даже предпочтительнее своего старшего сводного брата Менгу-Тимура. Тут вся монгольская верхушка рассудила примерно так, как я и надеялся. Менгу-Тимур скор на расправу, жесток и самовластен, а новый хан слаб и возрастом совсем зелен, при нем каждый будет сам себе господин. А что уруссов при нем много, так это поправимо. Вот вернется войско с войны, тогда все живо и поправим!
Я их надежды поддерживал всеми способами, и целый месяц в новой столице царило спокойствие и благолепие. Настроение начало меняться, когда к середине января стали доходить разные слухи. Надо сказать, я и сам с интересом прислушивался к новостям. Сначала пришли расстроившие меня вести о том, что Берке жив.
Узнав о захвате столицы, он пришел в настоящее бешенство! Не заключая мира с ильханом, он срочно развернул войско на север и спешно двинулся к Дербенту. Через две недели поступающая информация немного скорректировалась к лучшему. Пошли слухи, что войско остановилось, потому что Берке тяжело заболел и уже неделю не поднимался с постели.
В отличие от других новостей, распространению этого слуха я препятствовать не стал и даже, наоборот, приказал всячески поддерживать его в городе. Он был мне на руку. Ведь с того момента, как по степи пошла весть, что Берке жив, на меня и Боракчин стали косо посматривать. Впрямую претензий за обман не выдвигали, но дело шло к этому. Новость о болезни все вновь поменяла! Получалось, я и не соврал почти. Подумаешь, не умер, так ведь плох совсем, не встает с постели, тут любой мог ошибиться.
