Рэн не знал ответа. Для него было важно другое. Он должен… хорошо, допустим, он сойдет на берег, найдет этого человека… а дальше-то что? Рядом с ним больше нет Чернозубых, он один. Как он уговорит человека отправиться с ним на Шагрен? Похитит? Ударит по голове, завернет в ковер и так повезет через три страны? Эрланд, Картен, Шагрен? Ну-ну…
Это в книгах читать хорошо, а в жизни такие истории никогда не заканчиваются победой. Так просто не бывает. Или пленник сбежит, или убьет Рэна, или умрет сам… да много чего может быть.
Но допустим!
Рэн нашел этого человека, довез его, император честь честью принес несчастного в жертву… вот тут-то и посеял первые семена сомнений Бертран.
Читал он свитки, читал, а потом и задумался. И задал вопрос, который не приходил на ум брату Тома. И брату Винсу, и королю, и тейну, и многим другим. Наверное, потому, что они не верили в Бога. Для них благословение Многоликого было просто словами. Или чем-то вроде золотой брошки. Вот она есть — и ее можно приколоть одному, второму, можно передать, продать, украсть.
Какие боги, вы о чем?
Они все живут на земле, им важно свое. Кому деньги, кому власть, кому жизнь продлить… Божья воля? Даже и слушать смешно!
А вот Бертран в свои четырнадцать, этой веры не утратил. Он точно знал, что Бог — есть, и уверялся с каждым днем все сильнее и сильнее.
Если бога нет, то кто, КТО его сюда привел? Кто все это сделал? Кто направляет его дорогу и его руку? Да, жалко ребят, и уходить из дома было страшно, но Бертран много читал в свое время, и такие истории были ему известны.
Не всегда в жизни бывает ладно и гладко, но ведь истории и не пишут о крестьянине, который родился и пятьдесят лет обрабатывал свое поле, а потом умер. Это неинтересно.
А вот такие, как Бертран…
Когда волей судьбы юноша самых высоких достоинств бежит из дома, потом долго скитается и попадает в передряги… да, в книгах это заканчивается всегда хорошо. В жизни так бывает намного реже. Рэн тому свидетель, он и сам… да, бывает всякое, можно и голову сложить. Но так ведь интереснее!
Бертран не променял бы год своей жизни на пятьдесят лет вспахивания одного и того же поля. Может, кому-то такая жизнь и хороша, но не ему! Нет, не ему!
И Многоликий понял это, и подтолкнул Бертрана на его путь. Путь, по которому никто другой пройти не смог бы. Не знал бы языка Шагрена, не утащил бы свитки, не увидел бы искры в камне, не смог бы поговорить с Рэном, тем более, подружиться…
Да, Бертран мог считать себя другом Рэна, может, и единственным — ни с кем иным Рэну просто не хотелось разговаривать. Он был вежлив и любезен с капитаном, боцманом, шкипером, но и только. Просто вежливость. И за ней — пустота и тоска.
Мужчины это понимали, но какое их дело? Хочет парень сдохнуть?
Так они его все равно не удержат, кто пожелает, тот и в луже утонет! Но и юнге не мешали. Не так уж много пользы было от Бертрана, чтобы постоянно его занимать, пусть уж побудет с шагренцем. Пусть его.
Вот Бертран и читал.
А потом и спросил у Рэна.
— Скажи, а ты не думаешь, что, привезя этого человека на Шагрен, ты накличешь на свой остров гнев Многоликого?
Рэн чуть с кровати не упал.
— ЧЕГО⁈
— Сам подумай. Многоликий впервые за несколько сотен лет выбрал человека, отметил его, дал ему свой Дар. И тут появляются шагренцы, хватают, тащат, привозят на остров… как отнимается дар, ты прочитал?
— Ты прочитал.
— А ты потом свиток смотрел, чтобы убедиться, — парировал Бертран.
Смотрел.
Что уж там… будь проклят тот род, который занимался всем этим. Будь они прокляты до смерти и в посмертии, да отрекутся от них Боги. Причем — все!
Мразь — слишком мягкое слово для людей, которые творили что угодно. Да-да, именно что угодно в попытках удержать гаснущий дар.
Убивали, пытали, проводили бесчеловечные эксперименты, предавали… если подумать о том, сколько замученных людей стоит за каждой строчкой их проклятых свитков…
Пожалуй, как раз треть Шагрена населить и хватит. И не слишком-то Рэн преувеличил.
Хорошо, что Берт забрал эти свитки с собой!
Плохо, что их вообще кто-то читал! Рэн предпочел бы уничтожить эту мерзость, он воин, не палач. Но пока… пока это может пригодиться.
— Смотрел. Пытками.
— Вот. Человек, осененный благословением Многоликого, будет мечтать о смерти. И молиться Богу. Горячо, искренне… думаешь, о чем? Благодарность твоему императору выскажет за хорошее отношение? За доброту, за ласку…
Рэн процедил несколько выражений, которые Бертран не понял. Но запомнил, звучало это весьма выразительно, а перевод он потом найдет.
— Я о таком не думал.
— И твой император тоже?
Ах, как бы вскинулся Рэн еще месяц назад от этих слов! Плевался бы лавой, не хуже того самого вулкана. А сейчас…
— Я не знаю, о чем думает император. Наверное, он это как-то предусмотрел?
Бертран хмыкнул.
— Вот я не могу себе представить, чтобы человек, которого пытают и убивают, был за это благодарен. Для этого святым надо быть, не иначе…
— Но найти этого человека надо.
— Надо. А если там женщина? Ребенок?
Рэн тихонько застонал.
Он Чернозубый.
Он слуга Императора.
