Отвечаю мысленно на выпад Зубкова.
Да и упоминание любви из его уст в такой интерпретации немного коробит. Будто я какие-то плюсики заработала, и теперь меня можно уважать и любить. А поступила бы не по правилам… И что? Как в детском саду? Сегодня ты плохая, Юля, и я тебя не люблю?
Смешно.
— Ты скоро освободишься? Мы хотели посмотреть помещение под твой салон, — продолжает Влад как ни в чем не бывало.
А вот и цель звонка — делаю вывод. Потому то голос жениха меняется, становясь серьезным и решительным.
— Я помню про наш разговор во вторник. А также про то, что я сразу предупредила о своей занятости в пятницу на весь день.
Сейчас у меня нет никакого желания идти на уступки Зубкову, хотя еще утром думала, что могла бы выкроить часик, чтобы съездить с ним и посмотреть новое место. Амина с удовольствием бы потусила у Гроссо в это время и не отвлекала.
Но…
Я — девочка. И бываю временами обидчивой.
Раз Влад меня игнорировал, пока я ему не понадобилась, значит, и я его помариную. Впрочем, все равно у меня нет желания уезжать из этого гостеприимного дома. Тут хорошо, и я отдыхаю душой, даже если нахожусь под постоянным вниманием карих глаз отца моей дочери.
И тебя волнует это внимание, правда, Котова? Приятно волнует?
Подначивает меня моя разошедшаяся внутренняя вредина.
Мысленно фыркаю.
Даже в душе не собираюсь отвечать на этот провокационный вопрос.
— Юль, неужели ты обиделась, что я не был на крестинах? Если хочешь, я могу сейчас приехать, — в голосе Влада появляются мягкие заискивающие нотки. — Отложу встречу и приеду поздравить Гроссо. Даже подарок куплю.
Нет. Точно не хочу.
Качаю головой, пусть мой собеседник этого и не видит.
Специально не напоминала сейчас Зубкову о приглашении, чтобы не кривить душой.
И, что показательно, Соня ни разу не спросила, почему со мной его не было. Будто уже вычеркнула его из моего окружения.
А ведь и я сама так сделала.
Понимаю в эту минуту четко. Мысленно я уже как неделю попрощалась с парнем, а вот расстаться на деле пока не решилась.
— Нет, Влад, не думаю, что это будет уместно в это время, — произношу вслух. — Соня и Алекс не приглашали гостей, здесь только они и крестные.
— Ты и Цикал, — делает правильный вывод Зубков, неприятно хмыкая.
Будто обвиняет меня в чем-то.
Да ну, глупости.
Отмахиваюсь от пришедшей в голову мысли.
Меня не в чем упрекнуть. Я не делаю ничего предосудительного, нося на пальце помолвочное кольцо.
Перевожу взгляд на украшение, и рука сама собой тянется его снять, как инородный предмет, который мешает.
— Мне пора идти, Влад. Я позвоню тебе завтра, — прощаюсь с мужчиной, не давая ему возможности вставить слово.
Собираюсь встать со скамьи и вернуться в гостиную к друзьям, но вместо этого обхватываю пальцами кольцо и, прокручивая его, начинаю снимать.
— У тебя всё в порядке? — бархатный тембр до боли знакомого голоса будоражит нервные окончания.
Вскидываю взгляд и упираюсь им в Давида.
— Давно ты здесь? — игнорируя заданный вопрос, задаю свой.
Отец Амины стоит, прислонившись плечом к яблоне, сложив руки на груди. Судя по позе, он тут появился не только что.
— Я не вникал в суть разговора, если ты переживаешь об этом.
И вновь Давид читает мои мысли. Как в былые времена.
Колет воспоминание.
Только мы не в былых временах. И всё изменилось.
Одергиваю саму себя.
Наивная девочка Юля осталась в прошлом, и тут ей делать нечего.
— Давид, — решаю быть смелой и спросить о том, что смутило в церкви. — А как так вышло, что ты православный? Ведь твой отец…
— Мусульманин, — заканчивает он за меня совершенно спокойно.
— Если не хочешь рассказывать, я пойму, — тут же отступаю, решив, что сунулась на закрытую от посторонних территорию.
— Нет, все нормально, — Цикал отталкивается от дерева и приближается к моей скамье. — Позволишь?
— Конечно, — сдвигаюсь, уступая место.
— Я тебе рассказывал, что меня мама воспитывала одна, — Давид, как и я раньше, откидывается на спинку, вытягивая свои длинные ноги. — Она была верующей. Каждую субботу ходила в церковь на службу. Но, что интересно, меня крестила не младенцем, а в пять лет. И прежде чем это сделать, спросила мнение: хочу ли я?
Голос мужчины звучит мягко и тягуче, завораживая вибрирующими интонациями. Ловлю себя на мысли, что он меня чарует, как кошку валерьянка.
— Но в пять лет ребенок еще не понимает этого, — намекаю на очевидное.
— Согласен. Но я и сейчас помню тот разговор и свой твердый ответ, что хочу быть верующим, как и она.
— Ты очень любил свою маму, — произношу утвердительно.
Об этом не нужно спрашивать. Оно сразу чувствуется по интонации, по теплеющему голосу, по смягчившимся чертам лица.
— Очень.
— И я свою, — на губах непроизвольно расцветает улыбка, как только думаю о самом близком когда-то мне родном человечке. — А отец тебя не уговаривал принять другую веру?
Вновь возвращаюсь к разговору.
Странное дело, но я только сейчас задумываюсь, что мы с Давидом могли быть несхожи даже в вопросах религии.
И как хорошо, что этого не случилось.
