А здесь безупречно одетая брюнетка старательно ищет взглядом не то охрану, не то еще кого покрепче. Все ради того, чтобы они убрали развалившееся на стойке тело. Иначе назвать Левицкого язык не повернется.
— Не-не-не-э-э, — тянет мой ночной кошмар и очаровательно улыбается растерянной девушке. — У меня тут… Эта… Как ее, мать вашу…
— Встреча? — подсказывают ему тихонько.
— Именно оно! С подсолухами!
— С чем, простите?
Закатываю глаза и смотрю на часы. До окончания ультиматума осталось три минуты, поэтому я решительным шагом направляюсь к Левицкому. В голове гудит рой ос, а сердце долбится в груди. Странно, но ни злости, ни стеснения я не чувствую. Даже, наоборот, странное предвкушение охватывает меня.
Чудны дела твои, господи.
— Подсо... Пасу… Тьфу! — выдает Левицкий и фокусирует свой нетрезвый взор, наконец, на мне. — О! Вот с ней! — тычет пальцем.
— Нажрался, — не сдерживаю яростный выдох, когда он зигзагами топает в мою сторону.
— Ой, гляньте, пилит. Я еще не замужем за тобой, чтобы мне презупции виновности предъявлять!
— Презумпция невиновности, — поправляю на автомате и с пыхтением ловлю двухметровую тушу. — И не замужем, а женат.
— Это предложение, Мари? — хитро скашивает взгляд куда-то в район моего декольте. — И что на тебе за палантин?
— Это обвинение в домогательстве и попытке шантажа! — шиплю в ответ и ударяю по руке, когда он тянет к груди лапу.
— Пожалуйся на меня. Уже настрочила заявление?
— Завтра напишу.
— А до завтра мы много чего успеем, лисенок.
Охаю, когда Левицкий прижимается ко мне всем телом. Дезориентированная, позволяю ему довести меня до лифта. Только перед входом в кабину напоминаю себе, что должна сделать после всего.
Найти фотографии в его телефоне и удалить их. Все. А потом забыть этого козла как страшный сон.
Апельсиновое печенье с нотками корицы одурманивающим туманом пробирается в легких и оседает росой на носовых пазухах. От присутствия Марины мозг крошится, подобно засохшему хлебу, и осыпается в трусы.
Я не понимаю. Передо мной пьяный бред или она пришла?
Наваливаюсь всем телом на дезориентированную Марину. Вжимаю в огромное зеркало, висящее в лифте. Ноги не держат. Сгребаю в кулак разметавшиеся по плечам кудряшки и жадно впиваюсь зубами в тонкую шею.
— Мне больно! — протестующе рычит и толкает, но я пресекаю любые попытки. Бульдозером не сдвинуть и подъемником не оторвать.
Жадно вдыхаю отравляющий запах, сжимаю налитую идеальную грудь. Голодно рычу, оттягивая ее голову назад. Собираю языком яростную пульсацию синей венки над ключицей, царапаю линию челюсти.
— Да потерпите вы до номера, в конце концов, — шипит и впивается когтями в шею.
Двери лифта распахиваются, как по команде. С разочарованным стоном отрываюсь от рыжей феи. Член недовольно дергается, когда сучка, не взглянув на нас, ломится вперед.
Норовистая. Но одурения вкусная.
С трудом шагаю за ней. Стены плывут, ориентиром становится аппетитная пятая точка, скрытая за ебаным балдахином.
— Какой номер? — тормозит и решительно оборачивается.
Из ртутных глаз летят молнии. А в них — вселенское недовольство. Будто не трахаться приехала, а зачитывать приговор.
«Хули притащилась, если не хочешь!» — готов рявкнуть в ответ на ее молчаливое осуждение.
Королева. Посмотрите на нее. Будто заставляют.
«Заставляешь», — мерзко скребется в груди стая голодных котят.
Никогда никого не имел против воли. Девушки без вопросов прыгали на член и радовались. Да и рыжая прыгала. Задорно и с огоньком. Стонала круче, чем в любой порнухе. До сих пор волосы дыбом встают от воспоминаний.
«Прыгала, а теперь не хочет», — стонут мерзкие кошаки.
По хую мне, чего она там хочет. Только дружок разочарованно бьется головкой о ширинку из-за поганого чувства внутри. Протестующе сжимается, норовит свалиться в алкогольный сон.
Нет, друг, так не прокатит. Сначала трахаем сучку, а потом спим.
— Этот, — огрызаюсь и распахиваю дверь перед ее носом. — Ногами активнее шевели, а то за опоздание посчитаю.
— Мерзавец, — зло шипит. — От себя не противно?
Слова острой шпилькой впиваются в грудную клетку, проникают сквозь кожу и ребра, касаются бьющегося сердца. Болезненный укол в этом месте заставляет на мгновение затаить дыхание, а потом медленно выдохнуть под грохот тамтамов в ушах.
От неконтролируемого бешенства.
— Заткнись, сука! — рявкаю и, дрожа от ярости, захлопываю дверь.
Меня колотит, как в морозильной камере. Взгляд натыкается на ее пылающий от ненависти взор.
Хотел же нормально: цветы купил, речь заготовил. Но у нас так не получается.
— На колени, — приказываю заплетающимся языком.
Никаких «нормально» не будет, Марина.
Рыжие бровки изгибаются, а она встревоженно косится на мою ширинку.
— Быстрее, — шиплю и расстегиваю ремень. — Займу твой рот полезным делом.
Черные зрачки заполоняют радужку, губы поджимаются. И глотка дергается.
