Это уже начинается окраина того города, куда мы спешили с рассвета, где в одном из залов богатейшего здешнего музея пред нами предстанет Мадонна… Видится нам она близкой к полотнам известных мастеров, вероятно, ощутима будет в ней школа та или эта, а может, предстанет именно в своей новизне и неповторимости: написанная сочными, яркими красками на небесно-голубом фоне, под яблоневой веткой, отягощенной плодами, пусть бы, однако, хоть отдаленно напомнила собою ту нашу Козельскую пречистую, первой открывшуюся нам в детстве и до сих пор стоящую перед глазами каждым штрихом, бликом, настроением. С младенцем на руках, к чему-то прислушивается и смотрит прямо на тебя, как будто говорит: я ведь знаю о тебе все. В ее материнском взгляде находишь ласку, глубину любви, сдержанную гордость за своего ребенка и едва уловимую печаль какой-то, в ту пору нам еще не попятной тревоги… С виду смуглая, точно опалена близким пламенем, а фон все тот же чистый, небесный, как и на той фарфоровой, которую мы некогда видели у художника в наивном веночке из синих васильков, как будто сплетенном одною из наших терновщанских девчат… Славянская Мадонна, шедевр неизвестного мастера — так сообщала пресса. Где-то в Европе ее приобрели, с должными предупредительными мерами переправили через океан, и вот она пополнила здесь богатейшее собрание коллекцию мировой известности, — пожалуйста, можете смотреть… Где именно и у кого приобретена картина, какой путь она прошла, прежде чем попасть сюда, это оставалось неясным. Заболотный даже высказал предположение, не одна ли это из тех провинциальных Мадонн, иногда совершенно уникальной работы, которые в годы войны фашисты выкрали из областных наших музеев и тайком увозили на Запад… Козельскую нашу тоже кто-то похитил, до сих пор ее не нашли, исчезла без следа — так не она ли это забрела сюда, за океан? Желание убедиться в этом можно считать одним из мотивов нашей поездки.
Известнейшая галерея, ради посещения которой мы одолели такой длинный путь, — наконец, вот она, перед нами. Мы у цели. Пристроим где-нибудь, припаркуем свой «бьюик», отряхнем с себя дорожную пыль и пойдем, упиваясь, бродить среди шедевров… Мадонна — рядом, за тем вон бетонным фасадом музея, за частоколом могучих, помпезных колонн, над которыми вверху вьется по горизонтали затейливая лепка… Стерегут Мадонну воины в шеломах, в туниках, которые, рассыпавшись по фризу, силой меча разрешают какие-то давние свои античные конфликты.
Однако что это?
— Похоже, нас здесь ожидает «сепрайс», — говорит Заболотный, выходя из машины.
Как раз под тем фризом с античными богами и воинами в шеломах, среди величавости колонн, у тяжелых, окованных медью центральных дверей толпятся люди с большими, словно грифельными, таблицами на груди, выставленными так, чтобы их было видно каждому, кто направляется к музею.
— Пикет! — первая догадывается Лида. — Они бастуют! Видите: «Strike! Strike!»
— Веселенькая история! — говорит Заболотный, когда мы, сойдя с дороги, останавливаемся перед музеем. — Надо же выбрать момент! Вот нам и «сепрайс»…
Скрывая досаду, он невольно улыбается забастовщикам с теми их таблицами, и впрямь похожими на грифельные Доски, которыми раньше и мы в школе пользовались. «Страйк!» «Страйк!» «Страйк!» — белеет на каждой таблице. Бастующие, как нам кажется, специально поворачивают их в нашу сторону: читайте, читайте… И да будет вам известно, что сегодня здесь в музей никому хода нет. Пикет забастовщиков образовал между колоннами весьма живописную группу, в центре которой выделяется жизнерадостная, с роскошными формами, ну, просто красавица мулатка — густо загоревшая, словно только сейчас из тропиков, мадонна с младенцем! Ей-же-ей, чем-то на Винниковну похожа… Или что смуглая да с таким высоким челом, или что, прижимая младенца своего к груди, улыбается нам от колонн так приветливо, как и та, что стояла под яблоней, когда мы приходили к колодцу пить?
С этой доброжелательной, открытой улыбкой мулатка, видимо, наблюдала за нами с того момента, как мы вышли из машины и как втроем неторопливо поднимались по широким центральным ступеням, пока оказались у самых колонн, где караулят свои величавые врата забастовщики. Неизвестно, кто здесь был старшим, но эта полногрудая рослая мать-мулатка стояла впереди бастующих на самом видном месте, с выражением веселым, безбоязненным, держала своего арапчонка на руках, а второй, чуть побольше, курчавый и волоокий, прилепившись к материной юбке, рассматривал нас с любопытством, но без враждебности.
— Как тебя зовут? — спросил Заболотный мальчика по-английски.
— Ай эм Джонни, — горделиво стукнул себя в грудь мальчонка.
— А я Кирик, — ткнул себя в грудь и Заболотный. — Кирик, запомнишь? Когда научишься писать — напиши: с какой стороны ни возьми — все будет Кирик и Кирик.
Бастующие, видно, были люди с юмором, им нравился этот тон разговора и процедура знакомства. Кирик — даже их заинтересовало это имя, действительно странное: как его ни крути, а оно все будет одинаковым…
Заболотный, закурив сигарету, приветливо осматривал людей.
