Но как нам самим поступить в данной ситуации? Объяснять, откуда мы, упрашивать, чтобы учли наши исключительные обстоятельства? Возможно, и учли бы, пожалуй, и пустили бы нас в музей посмотреть хоть другие полотна… Однако, со своей стороны, нам тоже следует проявить должное уважение к людям, к их дружному пикету. Развеселившийся Джонни, уже ни на шаг не отходя от Заболотного, все старался заинтересовать его своим другом-песиком, тоже носящим на шее табличку «Strike!», а когда Заболотный, наклонись к ним, спросил, какие же, дескать, требования выдвигает этот пинчер-забастовщик, шутка была сразу оценена, и мальчишка, и взрослые все засмеялись, — здесь, видимо, в любых обстоятельствах чувства юмора не теряют.
Однако что же нам дальше делать? Теплый взгляд Заболотного обращен к маленькому забастовщику.
— Пока, Джонни!.. До лучших времен!
Разумеется, обидно. Такое расстояние одолели, столько намотали миль, единственно чтобы вблизи взглянуть на уникальное полотно, которое стало для нас чем-то даже большим, чем просто произведение искусства… И вот теперь, когда образ Мадонны был, казалось, так близко, совсем рядом…
— Почему все-таки мы не попытались попасть в музей? — обратилась Лида к Заболотному, когда начали спускаться но широкой лестнице вниз к машине. — Я уверена, что нас бы они пустили…
— Лида, а солидарность? — остановившись, посмотрел на нее с веселым удивлением наш командор. — Кому же, как не нам, здесь проявить интернациональную сознательность? Иначе сказали бы: ну и ну!..
— Верно, я не подумала, — честно признала девочка.
Продолжая спускаться, вдруг слышим позади себя:
— Хелло, Кирик!
Симпатичный черный мальчуган из группы бастующих, увязавшись, топает за нами следом, старательно ступая со ступеньки на ступеньку и не обращая никакого внимания на призывы матери, той веселой пышногрудой Мадонны, о которой Лида на обратном пути скажет почтительно: «Она как мать-героиня»… Было и впрямь в ней что-то от добродушия наших смуглых стенных матерей — здоровьем пышет, темной красотой, как вишня августовская, само плодородие могла бы олицетворять, когда, прижимая с цыганской небрежностью одного младенца к груди, одновременно подзывает другого, правда, голосом несердитым и без особой тревоги, просто «Джонни» да «Джонни», нараспев, а Джонни этот, склонный к самостоятельности, и ухом не ведет, упрямо топает дальше, за нами по бетонным, еще трудным для него ступеням, пока наконец Заболотный — под смех пикетчиц — наклонился и взял черного карапуза на руки.
— Джонни, а мама?
И так на руках он, размашисто шагая по широким ступеням, отнес своего нового друга назад, где мальчонка, радостно встреченный песиком-забастовщиком, был с надлежащей церемонией водворен между колоннами рядом со своей цветущей мамой:
— Вот так, Джонни, будет о′кей!
Внизу, когда мы подошли к своему «бьюику», на лобовом стекле, как и следовало ожидать, уже белел налепленный «тикет» — привет от здешней полиции, хорошо знакомый всем водителям талон, по которому вам следует заплатить штраф за неправильное паркование — за то, что оставили машину там, где стоять ей не положено.
Лида нахмурилась:
— Уже успели…
Мельком просмотрев сорванный тикет, Заболотный небрежно приобщает его к целой коллекции других тикетов, комком запихнутых за щиток от солнца, — их они с «миссис Заболотной» изрядно нахватали где-то в прошлых поездках, потому что, как иронически объясняет мои друг, все как-то им редко удается припарковаться, не нарушая правил.
Сели и поехали.
— А люди славные, — серьезным тоном говорит Заболотный, и мы еще раз оглядываемся, напоследок обводя взором живописную группу тех живых бастующих мадонн, чьи взмахи рук, пока отъезжаем, исконным жестом провожают нас от центрального входа музея. Фигуры пикетчиц все дальше и дальше, они быстро сливаются, тают среди колонн Art Museum, этого серого массивного храма искусств в пышном каменном убранстве. Издали видим опять лишь помпезный фасад его с надписью Art Museum, с барочной лепкой, где, рассыпавшись по фризам, античные воины в шеломах, в туниках, столько уж лет в воинственном напряжении ведут свой нескончаемый поединок.
Мне бы дорога теперь да дорога,
в дождь, слякоть, через леса,
через степи, на край света.
Безымянно он жил. У нас его так просто и называли: Художник.
Человек этот был все время в дороге. Никто не знал, откуда он приходил в нашу Терновщину и куда потом исчезал. Слышали мы только от учителя Андрея Галактионовича, у которого Художник иногда останавливался, что в молодости этот странный для нас человек учился в Академии, дружил с Ильей Репиным и Куинджи, а одна из его ранних картин будто была даже отмечена золотой медалью на выставке в Париже. Лунное сияние передал, как никто, однако после того и сам не смог свое достижение повторить…
