Большинство бастующих составляли женщины, черные и белые, среди них выделялась ясным лицом элегантная японочка, — женщины, должно быть, преобладали среди сотрудников музея, и хоть прибегнуть к забастовке вынудили их, видимо, причины серьезные, однако бастовали они как-то весело, точно нашли в этом общий отдых: матери пришли сюда с детьми, среди маленьких забастовщиков жался и симпатичный песик, на шее у него тоже висела табличка: «Strike!»
Джонни, осмелев, отошел от матери и солидно притопал к нам, не сводя взгляда с Заболотного, — наверно, этот приветливый, корректный мистер Кирик чем-то расположил к себе малыша.
— Музей закрыт, мы бастуем, — по-английски объяснил мальчонка Заболотному.
— Дело серьезное, — улыбнулся Заболотный и, обратив взгляд на мать мальчишки и остальных взрослых, добавил, что для нас это неожиданность, потому что мы люди издалека, ехали специально ради того, чтобы увидеть славянскую Мадонну, их новый шедевр…
— О, мистер! О, Мадонна! Мы успели полюбить ее! — темпераментно воскликнула мулатка и, покачивая младенца на руках, рассыпала такую скороговорку, из которой можно было уловить: повреждена Мадонна! Ножом порезали! Еще одно варварство! Он был, представьте себе, с ножом!
Заметив, как мы удручены услышанным, другие пикетчики стали наперебой утешать нас, есть, мол, надежда, что полотно повреждено не сильно и вскоре будет реставрировано, за дело берутся первоклассные специалисты, хотя досадно, конечно… Но что могла сделать смотрительница, их старенькая Фанни? Нож у самого лица, от испуга она потеряла сознание, а теперь всю вину администрация сваливает на нее! Увольняют человека с работы… И это уже не первый случай! В прошлом году полотно голландского мастера тоже повредил маньяк, — развелось их нынче, психопатов…
Все труднее становится музейным смотрителям: плата мизерная, цены растут, а тут еще и от маньяков да гангстеров житья пет! Администрация же не считается ни с чем, об элементарной безопасности не желает позаботиться…
— Вот мы с ним и пикетируем, — сказала молодая мать-мулатка, прижимая к груди своего малыша, и все лицо ее открыто озарилось улыбкой, как будто даже и не приличествующей данному случаю. Точно облилась солнцем — такая была в своей сердечной приветливости и темнокожей южной красоте. Ну чем не Винниковна наша, когда она, бывало, посмуглеет после жатвы, станет аж черной от августовской жары…
Джонни в это время издал предупредительный клич: внизу, как раз подкатив, остановился перед музеем сверкающий «кадиллак», и из него вышло чинное семейство, тоже, видно, с намерением осмотреть художественные сокровища. По ступеням уверенно поднимались парой — солидный, тучный мистер со своей долговязой дамой, а по бокам их сопровождал целый выводок рыжеголовых упитанных беби в коротких штанишках. Мистер, ведя даму, шагал прямо на гурт пикетчиц, шагал с невидящим взглядом, хмуро и властно, как тот боксер, что появляется на ринге с абсолютной уверенностью в своей победе. Его, похоже, только и интересовали те огромные резные двери из красного дуба; закованные в железо и медь, они и сами были творением искусства, стояли не запертые, даже чуть приоткрытые, — словно ждали, чтобы и вовсе распахнуться, сделав исключение для такого важного мистера, чьи меценатские пожертвования, возможно, как раз составляли для музея львиную долю его бюджета…
— Нет! — вдруг преградила мистеру дорогу бледнолицая седая дама, которая перед тем довольно любезно начала было по-польски растолковывать Заболотному причины забастовки, а теперь, сразу помрачнев, резко выпятила табличку и даже ногой притопнула перед самоуверенным мистером: — Нет и нет!
Он холодно взглянул на эту, должно быть, старшую из пикетчиц, обозрел остальных неторопливым, оценивающим взглядом, потом, круто повернувшись к людям грузной спиной, уже с гримасой нескрываемого презрения повел свое семейство назад, к «кадиллаку».
— Позор! Среди кого я живу? — стала по-польски выкрикивать ему вслед седая дама, хотя ничем он ее как будто и не обидел, — Все эти ваши мафиозо! Терроризм! Гангстеризм! Одни обдиралы похищают детей, чтобы вымогать выкуп за них, другие ножами уродуют полотна гениев! На «Пиету» в соборе святого Петра — и на нее руку поднял какой-то маньяк! Женщинам приходится стоять на страже, а ваши знатные мужи науки, чем они в это время заняты? Все новые выдумывают бомбы! О, какой позор! Дикое столетие! Матка боска, зачем дала мне родиться в эти позорные времена!..
Женщина разволновалась, другие пикетчицы стали успокаивать ее, пока она, овладев собой, смущенно сказала нам упавшим голосом:
— Пшепрашем. Экск′юз ми…
Далеко же мы ехали, чтобы услыхать эту ее гневную инвективу, выплеснувшуюся так страстно тому неизвестному вдогонку!
