— Вас? — Художник, оглядев крабовидную фигуру Мины и зажатый в его руке, сургучом запечатанный предмет искушения, тяжко отвернулся от четвертинки. — Мог бы, но не хочу.
И попробуй разузнать, почему он не хочет, чем ему Мина не подходит? Некоторых, кто сподобился, рисует даже бесплатно, недавно писал маслом деда Бобрика, человека, который всю жизнь занимался шорничеством, а теперь зачах, одряхлел, больше охал да причитал над своими хомутами:
— Жаль, с этим вот хомутом не управлюсь. Бригадир попросил из большего меньший сделать, чтоб лошаденке шею не разбивал и получалось ладно, а вот закончить, кажется, не успею…
— Чего же не успеете, дед?
— Переселяться надо… Покойница моя все чаще оттуда к себе зовет…
Так вот, этот дед Бобрик удостоился внимания Художника, для его бороды, видите ли, краски нашлись, а для Мины… Нет, отказывается он понимать капризы таких людей, хоть и обладают они талантом.
В свое время Художник согласился оформить декорации для терновщанских любителей сцены — вот эту заслугу, едва ли не единственную, Мина за ним признает. Выпросили девчата и хлопцы у матерей суровых полотен, сшили их вместе с мешковиной и, разостлав на всю ригу, пригласили умельца: нарисуйте декорации! Три дня топтался он по тем полотнам со своей щеткой, весь обрызганный краской, недовольный всеми, надвинув на самый нос свою измятую итальянскую шляпу, зато уж потом Терновщина таяла от восторга, когда однажды вечером клубная сцена открылась глазам невиданной живописью кулис: вербы, пруд и перелаз, луна и звезды в небе — все как живое!..
По-прежнему волновало Художника и лунное сияние, трудно уловимое кистью, и к жалкому кусту Климовой сирени был он небезразличен, — порой просто удивлял своим интересом к пустякам. Но больше всего души живописец вложил именно в то, чтобы нарисовать Надьку с дитем, а почему — об этом мы узнаем от него лишь со временем, уже в Козельске: считал, что ничего нет выше и достойней, как передать кистью красоту материнства.
Одним словом, полюбился Художнику хуторок с пасекой и садом: где бы ни бывал, куда бы ни направлялся, а завернет к Роману. Чем-то сошлись они хозяин и странник. Сядут вдвоем в тени на завалинке, и потечет неторопливая беседа о самом разном, а чаще всего о пчелах, об удивительно мудром устройстве их жизни, о строгих пчелиных законах и обычаях, долго будут приятели рассуждать о смысле странного танца, который пчелы порой устраивают возле улья после полета, и что означает тот их пчелиный танец? Может, то знак, куда другим пчелам лететь за нектаром, на каком расстоянии искать обильные медоносы, а может, другое что кроется в нем? Загадкой для обоих, Пчеловода и Художника, остается также и то, каким образом пчелы в полнейшей темноте улья создают столь удивительное строение (имеются в виду восковые засеки-соты для меда и цветочной пыльцы, где форма постройки прямо-таки идеально соответствует ее назначению). Эти архитектурные сооружения, возводимые пчелами, озадачивают Художника, ведь они даже математиков поражают своим совершенством.
— Гении. Несравненные зодчие… — говорит Художник в задумчивости. Откуда это у них?
— Надо будет спросить, — улыбается собеседник.
Сидят, толкуют, а там, глядишь, и вечерняя зорька угасла, тает степь в просини летней ночи, сад стоит тишиной завороженный, ни один листик не шелохнется, мироздание словно вслушивается в себя, уходя своими тайнами в запредельное. И эти двое людей, допоздна засидевшись, при мерцании звезд, будут вновь и вновь возвращаться к загадкам бытия, вслух размышляя о безграничности звездных просторов, как бы лишенных движения, хотя сегодня каждый из нас почти реально ощущает неудержимый полет своей планеты, куда-то несущейся среди других небесных тел.
— Пчела — загадка, звезда — загадка, а человек разве нет? Тайна из тайн, — размышляет Художник. — Некоторые говорят: человек — это пучок мускулов… Допустим, но разве это все? Не лучше ли было бы сказать: пучок мускулов, полведра крови да еще безмерность души…
Ни одной утренней зорьки Художник наш не проспал. Удивительно рьяный был в работе. Чуть забрезжит рассвет, зардеется небосклон, он уже стоит у яблони на своем излюбленном месте и отблески зари кистью — на полотно, на полотно! На щечки младенцу и его матери, и на росистые яблоки, свисающие над ними венком, — даже на мокрых листьях отблески зари — Художник осторожно накладывает их, едва кистью касаясь… Именно так, по сведениям Клима-фантазера, и совершался творческий процесс у живописующего нашего чудодея: глядь на ту, что под яблоней, глядь на пламенеющий заревом восход, кистью раз! раз! черпнет зари, и на полотно, запечатлевая на нем красу молодой матери.
