А как ее не стало, долго никому словом не отзывался наш осиротелый звонарь, лишь навестившему его Художнику доверил свое горе и ему же открылся давно выношенной мыслью о том, что мертвых людей не бывает…
— Самый плохой человек и тот живет… Живет где-то там, — и показывал в землю. — Под нами живет. Будто в шахтах. Глубоко, глубоко. Где рогатые. Где судилище… А праведники, те — вон там, в заоблачных высях… Звезды — то их глаза!.. И Химины — как только ночь — оттуда на меня смотрят…
Другой бы в душе усмехнулся на это, но Художник к таким странным признаниям относился серьезно, во всяком случае, ничем не выдавал, что подвергает сомнениям те Климовы шахты-судилища и райские его небеса.
Зато и Клим Подовой был, пожалуй, единственным после Андрея Галактионовича, кто до конца и без колебаний верил, что рано или поздно, а друг его, этот неутомимый искатель вечных красок, достигнет цели, из какой-нибудь травки-былинки добудет-таки тот свой редчайший энкаустик или как там его? Клим был уверен, что Художник и сейчас владеет могучими силами волшебства и тайнописи, что способен он своей кистью черпнуть нужный ему цвет прямо от лазури неба и от пламенеющей над нашими глинищами утренней зари! Вот так изловчится, черпнет кончиком кисти и, прицелясь, положит свежую рдеющую краску на плотное серое Климово полотно…
Уверенность Клима в таинственных возможностях Художника усиливалась еще и тем, что, принявшись рисовать портрет Надьки Винниковной, делал он это именно в часы колдовские, предрассветные, когда неожиданно из сумрака, прямо из ночи встает заря, охватывая полнеба сполохами-отблесками, которые ложатся и на ветки сада, и на облик той, кого с дитем на руках Художник рисовал с молчаливым упорством. Только чуть зорька займется. Художник на месте, ранний птах, уже он колдует у Романова садка, поглядывая на восток. Велит Надьке выйти из-под ветвей, ставит ее лицом к пламенеющему небосклону, быстро настроит мольберт, взмахнет кистью в сторону зари, и цвет из нее раз, раз! — на полотно, на тот туго натянутый домотканый лоскут. Так это выглядело в клятвенно удостоверенных рассказах Клима Подового. Совсем недолго работает Художник, солнце еще и росу не выпило, а колдовство уже кончилось, иди себе, Надежда, гуляй до завтрашней зари, а сам он тоже пойдет колодец с журавлем рисовать или на пасеку поглядеть, как там Роман с пчелами начинает день.
Пчелиное селение чем-то напоминает нашу слободку: ульи стоят аккуратные, словно хатки-избушки, полные во всякую пору они своей сокровенной жизни. Рай! Медом и солнцем на пасеке пахнет все лето. День только начался, а пчелы уже одна за одной отправляются в свои степные странствия. К самым дальним цветам летят, к медоносным росам, нектарам. Даже из чертополоха извлекают медовую росиночку и с тихим золотым гулом понесут ее над степью в свою пчелиную слободу.
Благодаря пчелам, собственно, Художник и очутился здесь. Ведь кроме всего, что окрашивает своими корнями, листьями и плодами, Художнику для его еще не открытых, времени не поддающихся красок, нужен был, как уже говорилось, воск самый лучший, ярый, благодаря именно ему да каким-то другим пчелиным веществам краски будто бы и становятся вечными. А если за воском, то к кому же? Ясное дело: к Роману. На этой почве и подружились. Художник начал с того, что по просьбе Романа окрасил его ульи в цвет светло-синий, якобы приятный пчеле, брал кистью лазурь просто от неба и красил: «Век не слиняют — небо же не линяет». А на одном улье появился еще и остроусый Мамай-казак, который, как известно, никогда не спит и способен оградить пасеку от злого глаза.
Художник нарисовал его будто в шутку, сверх заказа:
— Пусть он тут вам ульи сторожит да на кобзе поигрывает…
О том, чтобы рисовать Надьку, сперва и речи не было, Художник вообще строго отбирал себе натуру, весьма разборчивым был относительно тех, кого бы он хотел увековечить на лоскутке крепкого своего полотна. В заказах недостатка не было, но принимал он их как-то нехотя, с хмурой миной на лице. Однажды на храмовом празднике попадья озерянская, пышная молодица в корсетке, в дукатах на шее, немалую плату предлагала этому привереднику, лишь бы изобразил ее, как есть, во всей красе, целый червонец сулила, если намалюет, однако Художник не прельстился ее дарами, сославшись на то, что сегодня он бесплатно будет качели рисовать. Нелегко его было склонить и сундуки размалевывать невестам в приданое, хотя это неплохо у него получалось, и от заказчиц отбоя не было. Зато Надьке Винниковной чуть ли не все лето посвятил, хотя картина с нее и небольшая получилась, размером с иконку, однако труда не жалел, все старался, не пропустил, кажется, ни одной утренней зорьки. По этой причине даже Мину Омельковича стала зависть заедать, и он, зная слабость Художника, как-то принялся соблазнять его только что взятой в лавке четвертинкой, которую наготове держал в руке:
— А вот меня вы бы могли срисовать не сходя с места?
