— Видите, оставила своих законных и подалась вдогонку — Я иногда ее к Заболотным просто ревную, — с легкой улыбкой сетует на дочку Тамара. Пойдем и мы, — обращается она ко мне. — Только не по эстакаде, лучше внизу, я люблю берегом, поближе к волне… Если повезет, океан какую-нибудь редкую ракушку выбросит вам под ноги. Впрочем, последнее время он, кажется, чаще выбрасывает мусор да нефть…
Идем медленно, тихо плещется волна, дышится легко.
— А Лида-то моя как оживилась!.. — следит глазами за дочкой Тамара. Знаете, она просто в восторге от вашего путешествия к Мадонне! Встала утром — усталости как не бывало, никакой раздражительности, вся просветленная и к нам ласковая… «Ой, сколько, мама, историй всяких я наслушалась в дороге!» Интересно, какими историями вы там ее очаровывали?
— Просто нам кое-что вспоминалось…
— Вам просто, а ей… «Ах, мама, я и не думала, что дорога мне так много откроет», — и глазки прямо сияют, — рассказывает Тамара. — Побывала, говорит, там, где мир вроде другой, и люди кажутся добрее, и никуда никто не спешит… Порой мне казалось, что невидимые хоры поют надо мной «Аве Мария» и серебряные колокола в небе радостно звонят весь день, а вокруг белым-бело от садов, так сильно они цветут, и солнце ярче, чем где-либо… «А потом я в степи побывала, голубые дожди купали меня…» Надо же так очаровать ребенка…
— Не думалось, что Лида так близко все это примет к сердцу.
— О, она очень впечатлительный ребенок… И, хотя не удалось увидеть тот шедевр, все равно для Лиды он вроде открылся, у нее осталось удивительное чувство, будто она все-таки видела ее, ту вашу степную Мадонну под яблоней… Сейчас могу признаться: я ведь умышленно навязала вам в поездку маленькую свою мизантропку, пусть, думаю, немного развеется. А то в последнее время часто хандрит и раздражительной стала, нервной… Между нами говоря, тот трагический случай не прошел для девочки бесследно, — тут и взрослому нелегко было бы выдержать такое нервное потрясение… Однажды звоню из города: как ты там, доченька? «Все в порядке, мама, готовлю уроки». А потом вдруг: «Если бы только не эти мухи! Откуда они могли налететь в комнату, эти мухи-цеце?» Господи, я думала, что умру на месте. «Лида, Лидуська, — сама не своя завопила в трубку, — какие цеце? Что ты говоришь, доченька?» А она снова совершенно спокойно: «Да, да, мама, здесь мухи-цеце». Ничем не передать ужас, охвативший меня. То было страшное смерти!..
Недавно пережитое горе, очевидно, ожило сейчас в Тамариной душе с прежней силой, всколыхнуло ее материнские чувства, слезы так и хлынули у нее из глаз. Шла, не глядя под ноги, не замечая, как волны все чаще плещут ей на туфли. Все ей в эти минуты было безразлично, мысли заняты были только дочерью, разволновавшись, она без удержу изливала мне, малознакомому человеку, свое материнское горе. Какое это поистине жуткое, ни с чем не сравнимое состояние, когда вдруг твое родное дитя, которое только что вполне здраво щебетало об уроках, о корнфлексах и бананах, в один миг, жуткий миг помрачения теряет с тобой связь, без сожаления удаляясь в другую реальность, во тьму одиночества, невменяемости, полной отчужденности… Отдалилось, ушло в сферу, для иных запретную, куда крикам твоим не пробиться, где для матери нет уже места, где властвует нечто иное, кошмарное…
— Успокойтесь, — говорил я, а женщина будто уже не мне, а океану изливала свою боль. Как она, бросив неотложные дела, ставшие вдруг ненужными, летела домой, как все окружающее вмиг потеряло для нее всякую ценность, превратилось в ничто по сравнению с доченькой. И как во сто крат прекраснее стало ее дитя — сказать страшно — именно в горе, во мраке несчастья!
Вид океана, стаи чаек, играющих с ветром, налитые светом облака, по-видимому, действовали успокаивающе и на эту издерганную горем женщину. Слез уже не было. Она постепенно приходила в себя, глядя на чаек, даже пожалела, что не захватила ничего, чтобы покормить птиц.
— Вы себе не представляете, что мы с Валерием пережили, — спустя некоторое время снова заговорила она. — Если бы не Заболотные, не знаю, чем бы это кончилось. Вариант не самый худший. Все обошлось для ребенка лишь коротким нервным потрясением… Ах, никому не пожелаю того, что мы пережили… Мой муж, уж какой вроде бы твердокаменный, а и он, когда все это стряслось, совсем упал духом, слег, врачи боялись, что будет инфаркт. Все хлопоты с полицией и врачами пришлось взять на себя Заболотному… Нет, это редкий человек, можно только позавидовать вам, что имеете такого друга! Скажите, неужели ваша дружба никогда не знала размолвок, охлаждений?
— Всякое бывало… Главное, что потом мирились… Заболотный всегда находил в себе мужество первым протянуть руку, когда видел, что обидел товарища, пусть даже не желая того. Всегда выходило так, что душой общества становился именно он.
— Конечно, с ним интересно: он много думает, тонко чувствует…
