— Ну, скажем, хотя бы та отнюдь не дипломатическая пощечина, которую он дал на официальном банкете какому-то типу, пусть даже и заслуженно… Стоило ли связываться с ничтожеством? Или вспомните известный фронтовой случай, когда он, подговорив товарища, махнул с ним на «кукурузнике» в только что освобожденную Терновщину, с форсом совершил там виртуозную посадку чуть ли не на крыше отцовской хаты и, по всей вероятности, на радостях даже чарку опрокинул, поднесенную земляками: как же, сокол прилетел!.. А на похмелье — гауптвахта, масса неприятностей ему, его другу и старшему командиру, как и положено… И это в то время, когда сама судьба ему улыбалась. Когда он — верняком — на Героя шел! Наградная реляция была ведь уже готова! Такой шанс потерять лишь ради того, чтобы на «кукурузнике» покружить над своими несравненными глинищами, удаль свою молодецкую показать — ничего себе соколиность. И вы хотите, чтобы это вызывало у меня восторг? А по-моему, такие проделки, эдакая разухабистость именно из ряда эмоциональных глупостей, и свидетельствуют они, скорее всего, о неумении взвешивать обстоятельства, о мальчишестве, которое увы! — стало, пожалуй, слишком уж затяжным… Не о том ли говорит, кстати, и его вчерашняя поездка, странный этот вояж к Мадонне, который, как и следовало ожидать, окончился ничем…
— Почему ничем? — строго взглянула на Дударевича дочка. — Ты бы, отец, не спешил. Лучше взвешивал бы свои слова.
— О, я и забыл! Тут ведь еще одна защитница, — улыбнувшись, сразу смягчился отец. — Маленькая наша богиня совести — в таком вы, кажется, ранге?
— Совсем не смешно, — отрезала Лида.
Дударевич внимательно посмотрел на нее, извинился, потом со скептическим смешком обратился ко всем нам:
— Конечно, готовность к самопожертвованию, голос совести, диктат духа вещи звонкие, но в наше время, уверяю вас, это уже не звучит…
— А что звучит? — так и набросилась на него Тамара. — Жить сегодняшним днем? Рваться вверх по ступеням? Ждать и ждать с вожделением высшего ранга, будто в этом все счастье?
— Все ждут, мое золотко, ничего в этом нет плохого, — улыбнулся ей Дударевич своей маленькой жесткой улыбочкой. — Дело житейское.
— Дождетесь следующего ранга, а потом? — спросила Соня простодушно.
— Потом буду ждать еще более высокого.
— Ну, а дальше?
— Дальше — еще, еще и еще! — И он от предвкушения даже глаза зажмурил, «зашторил» их, как это называла Тамара. — Вверх и вверх! Ad astrum! [5]
— А там, — вздохнула Тамара, — финита ля комедия…
Возвратился Заболотный. Сел рядом с Соней и, окинув присутствующих испытующим взглядом, заметил не слишком учтиво:
— Ну, почему надулись, как сычи? Успели перессориться? Я ведь оставлял вас в атмосфере мира и полного взаимопонимания…
— Тоскуем по утере человечности в общении, — сказала Тамара без тени шутки. — Да и вы не в лучшем настроении вернулись. Какие-то неприятности? Или я ошиблась?
— Что за допрос? — сделал замечание жене Дударевич.
— Не приставай, отец, — отрезала дочка.
— Почему, Соня, — снова обратилась Тамара к Заболотной, — у вашего мужа, даже когда он улыбается, глаза всегда печальные?
— Опечален от избытка познания, — невесело пошутил Заболотный и посмотрел на Соню так, словно имел намерение чем-то поделиться с ней, но тут же сдержал себя, не хотел, видимо, никого, кроме Сони, посвящать в свои дела.
В сторонке, заказав себе кокосовые коктейли, сидели трое юношей, должно быть, студенты какого-то колледжа. Светловолосые, задумчивые, с гривами до плеч… Тамара задержала на них взгляд.
— Иногда мне кажется, что я очутилась среди нового человечества, сказала она, вздохнув. — Очевидно, каждая эпоха даже внешне лепит свой тип. Скажем, в глазах, в выражении лица фронтовика всегда можно заметить какие-то едва уловимые следы пережитого… Есть, по-моему, что-то общее в людях фронтовых… А эти парни, — посмотрела она в сторону юношей, — для меня за семью печатями, эмоции в них вроде приглушены, загнаны внутрь. И эта постоянная задумчивость, угадай, что за ней кроется… То ли способность к самопожертвованию во имя всех, то ли предрасположенность к зреющему преступлению, утонченному, хладнокровному, в духе современного терроризма… Да, да, возникло новое человечество, и мы с вами среди него, — посмотрела она на Заболотных.
— Все-то вы преувеличиваете, — возразила Заболотная. — Конечно, хотелось бы видеть более веселыми этих ребят…
