Вскоре мы оказались в дельфинариуме, у самой воды, где нас и разыскал Дударевич, вооруженный теперь вместо компьютера фотоаппаратом, которым решил сделать серию слайдов на темы: Лида с мамой, Лида с дельфином, Лида улыбается дельфину, а дельфин улыбается ей…
Потом Заболотный повел всех нас в павильон с напитками, где у него оказался за стойкой знакомый немец, добродушный толстяк, родом из Гамбурга, который предложил нам белопенные шипучие коктейли из свежего кокосового молока.
Чтобы убедить нашу компанию, что мы здесь имеем дело с продуктом натуральным, а не синтетическим, хозяин собственноручно принялся тут же раскалывать орехи, делая это точными, ловкими ударами специального топорика.
Не удовлетворившись кокосовым молоком, Тамара попросила мужа заказать для взрослых коктейли с шампанским, и разговор после этого заметно оживился. Дударевич взялся перечислять, какие существуют на свете способы приготовления коктейлей, их оказалось множество, даже Тамара приятно удивилась познаниям мужа: видите, он у меня все знает!..
— Прошу прощения, я вас должен на минутку оставить, — сказал спустя некоторое время Заболотный, и, когда он вышел, Соня объяснила, что у него и тут назначена какая-то деловая встреча.
Перехватив заботливо-ласковый взгляд, каким Заболотная проводила мужа, Тамара неожиданно спросила приятельницу:
— Соня, за что он вас так любит, этот ваш Заболотный? Чем вы его пленили? — И, попыхивая сигаретой (она иногда курит), стала пристально, словно впервые, вглядываться в Заболотную, невольно вовлекая и нас в странные эти смотрины. Бледное, бескровное, с тонкими чертами лицо, вид и манера скромной сельской учительницы… Над высоким лбом аккуратная прическа, волосы чуть подсинены, чтобы скрыть седину. Все в этой женщине обычно, на эффект не рассчитано, ее внешность могла бы казаться даже бесцветной, если бы не эти глаза, которые просто становятся пучками света, так и вспыхивают сиянием, когда после разлуки замечают устремленный навстречу веселый взгляд своего Заболотного. — Не делайте из этого секрета, Соня, признайтесь: чем? — приставала Тамара. — Чтобы так вот, раз и навсегда?! Почему после стольких лет он и теперь от вас без ума?
Слегка смутившись, Заболотная улыбнулась краешком губ в ответ на эту дружескую бестактность, но не обиделась.
— А вы у него спросите, — ответила почти ласково своим чистым, серебристым голосом, который здешние друзья Заболотного часто называют певучим. — Спросите, я разрешаю.
— Во-первых, Соня его землячка, — вмешался Дударевич с пояснениями, полагая, очевидно, что именно ему следует внести ясность в этот деликатный вопрос, — а Заболотный к таким вещам чувствителен… Кроме того, Софья Ивановна красиво поет, особенно свои степные песни — в ней гибнет талант! А главное, в свое время она нашему асу после одного из его падений буквально жизнь спасла, понимаешь?
— Чересчур сильно сказано, — нахмурилась Заболотная. — Люди наши его спасли. А прежде всего дети…
— Героическая личность — это вы, — Дударевич не жалел лести. — Больше всех вы рисковали собой!
— Кто тогда не рисковал?.. Всем доставалось.
— Пусть всем, но ведь ваша жизнь, Соня, постоянно находилась под страхом смерти, — взволнованно сказала Тамара. — Разве не благодаря вам наш «летающий барс» со временем смог возвратиться в полк, чтобы снова ринуться в небо? Нет, Соня, не преуменьшайте своей роли! Я хорошо помню ваш рассказ — эту картину в духе сюрреалистов: безбрежные снега, нигде не души, белая застылость без края, и лишь три темные фигурки, три женщины куда-то тянут, согнувшись, санки с летчиком, и вы, Соня, среди них, среди его спасительниц… Можно ли было предположить тогда, что судьба свяжет вас с Заболотным навсегда?
— Все это слишком личное, — сказала Соня, невольно привлекая к себе Лиду, которая, как всегда, льнула к ней.
— Кажется, милая, мы позволяем себе чрезмерное любопытство, укоризненно сказал жене Дударевич. — За что Заболотный любит Соню, за что Соня любит Заболотного, кому какое дело?
— Ну, а если мне интересно, — возразила Тамара капризно. — Допустим на минутку, Соня, что и я неравнодушна к вашему Заболотному, а?
— Это я знаю давно.
— Ах, Соня, Соня! Знайте также и то, что чувство мое безответно. Да, да, безответно. И Дударевич мой знает, тайно ревнуя… Но я ведь и не скрываю! Может, и грешно, но разве я виновата, что мне небезразличны люди именно такого склада… Эта его по-летчицки безоглядная готовность жертвовать собой во имя друзей и этот юношеский задор, странным образом сохранившийся в душе пусть и убеленного сединой дипломата, его, я бы сказала, соколиность, откуда это? И почему многим другим этого но дано?
— Петь хвалу Заболотному ты способна без конца, вся ООН знает твой репертуар, — заметил Дударевич небрежно. — Однако не думай, что и остальное человечество умирает от восторга, когда речь заходит о нашем друге. Так ли уж он безупречен? Мало ли на его счету разных, так сказать, эмоциональных глупостей?
— Что вы имеете в виду? — насторожилась Заболотная.
