— Для веселия планета наша мало оборудована, — попробовал продекламировать Дударевич, но остановился, заметив ухмылку дочери. Тамара тем временем все не переставала посматривать на Заболотного, пристально, будто скульптор, изучая его лицо. Столько лет знает его, а смотрит изучающе, почти бестактно… «Чем это лицо с первой встречи вызывает доверие? Открытое, мужественное, спокойное. Часто приветливое и всегда почему-то бледное… Пожалуй, это про людей такого типа говорили на фронте: „С ним я готов идти в разводку!..“ И хотя человек знает себе цену, однако ни в чем никакой позы, ни капельки хвастовства. Душа открывается людям самим этим взглядом, который где-то в глубине грустноватый и в то же время согрет, сказать бы, теплом правды, совестливости, — так для себя определила это Тамара. — Взгляд, в котором присутствует совесть».
— Мы тут без тебя анализировали неисчерпаемую твою положительность, обратился к Заболотному Дударевич с явным желанием сострить. Восторгались, в частности, подвигом аса, который в былое время на «кукурузнике» явился с небес в любимую свою Терновщину, совершив над ней круг почета, а на современном этапе достойно представляет земляков уже в качестве самоотверженного деятеля ЮНИСЕФа… Международный детский фонд, и среди первых его энтузиастов — бывший летчик-истребитель, разве это не трогательно?
— Остроты, папа, выдаешь сегодня не самые блестящие, — заметила Лида.
— А это не остроты, лишь констатация фактов. С миллионными фондами имеет дело наш Кирилл Петрович… Заботится, чтобы рыбий жир поставляли детям Африки… Порошок молочный да разные витамины для грудных младенцев Бангладеш…
— Об этом тоже надо кому-то заботиться, — недовольно сказала Заболотная, уловив в словах Дударевича неуместный оттенок иронии. — В нищих этих странах дети без витаминов слепнут… Постоянно бедствовать, недоедать будто дитя виновато… Да еще эта страшная засуха, свирепствующая в Африке…
— Кстати, нам завтра на прием к африканцам, — вспомнила Тамара. — Вы идете, Соня?
— Обойдутся, — ответила Заболотная. — Еще не хватало в любезностях рассыпаться перед таким извергом…
— А протокол? — напомнил Дударевич.
— Для вас протокол, а без меня вода и так освятится… Да еще кто бы приглашал. Я слышала, у того диктатора руки по локти в крови, смерть Патриса Лумумбы, говорят, на его совести. Разумеется, пришельцы колонизаторы отвратительны, но разве менее отвратительны местные их прислужники, холуи? Предатели, негодяи, которые выдавливают последние соки из своих соплеменников!..
— О, вы сердитесь сегодня. Соня, — поднялся Дударевич. — Не выбираете выражении… Пойдемте, друзья, снова к океану, там хоть будем уверены, что, кроме воли, нас никто не подслушивает…
Выйдя вновь на эстакаду, мы почувствовали, как окреп ветер, дующий с океана, женщины надели плащи, и всех нас, как это бывает перед непогодой, охватило какое-то единящее чувство. Лиду оживил открытый простор, она то и дело обращала наше внимание на движущиеся точки в небе — там с хищной целеустремленностью акул разлетались воздушные лайнеры и суперлайнеры в разных направлениях, беря курс в разные стороны света. Над водами и сушей пересекались их невидимые трассы, и иногда было слышно, как самолеты оставляют далеко за собой, точно эхо грома, свой собственный грохот.
— Бедный Фрэнк, можно себе представить, как они ревут все время над его коттеджем! — вспомнила Лида о каком-то Фрэнке и, взрослым жестом взяв под руки обеих дам, мать и Заболотную, направилась с ними по эстакаде вдоль океана.
Наше мужское общество шло следом, с удовольствием прислушиваясь к Лидиному звонкому щебетанию. Вновь зашла речь о поездке к Мадонне, и нам с Заболотным интересно было узнать, какими окажутся в Лидиной интерпретации наши терновщановские истории, которыми мы делились с ней в пути. Девочку, видимо, искренне занимал тот наш терновщанский палеолит, даже мелочи для нее имели значение.
— Лида всерьез гордится тем, что вы ее избрали маленькой богиней совести, — сказала Тамара, когда мы все вместе остановились на краю эстакады.
— Совесть, совесть — не слишком ли часто я слышу это слово на протяжении одного дня, — неожиданно вспыхнул Дударевич.
— Тебе это неприятно? — холодно усмехнулся Заболотный.
— А что вы хотите этим сказать? Для кого предназначены все эти ваши словеса? В эпоху, когда каждый поступок можно измерить «от и до», когда так называемые добро и зло можно взвесить и перевесить с микронной точностью, вы все толчете мне о каких-то полумистических выдумках, о том, что в былые времена, возможно, имело значение для пасторов да проповедников, Достоевских да Толстых, но сегодня? Что дают эти ваши абстракции человеку современному? От чего они его спасли, от чего предостерегли? В словоупотреблении болтунов под псевдонимом совести порой скрывается, я считаю, пустой звук, нечто ничего не значащее, насквозь иллюзорное!
— Для меня нет, — нахмурился Заболотный.
— Почему нет?
— За этим понятием для меня стоят всегда живые, конкретные люди. И я их видел: одних с совестью, других — без…
