Но все это позже, позже, а в ту самую вьюжную зиму никто не мог сказать, как там будет. Прежде чем разбрестись по свету, мы, слободские мальчишки, еще не одно лето будем гонять скот к тому месту, где был Романов сад и где нам кажется самым ощутимым сухое благоухание осенних трав. От Романова степного поселения не осталось почти ничего, кроме обрушенного колодца, недокорчеванных пней да нескольких диких, обглоданных скотом колючих кустов, — все это терновники, на которых коровья шерсть висит клочьями целое лето. Собственно, изменения здесь произошли не сразу, видели мы сначала хату ободранную, далеко светящую ребрами стропил, и колодец перед хатой — один на всю степь, уже без бадьи, только с журавлем, неестественно высоким в своем одиночестве. А потом и этого не стало: поперли терны. Как будто терна у себя Роман и не сажал, однако после прошумевшей бури почему-то именно терн здесь разросся, самое колючее деревце наших мест.
Весною он таким беленьким цветет, а в дни сентябрьские, когда осень оплетет Романовщину серебряной паутиной, и воздух во все стороны света станет насквозь прозрачным, и такая кроткая тишина устоится над степью, этот ничейный терн тогда туманно ягодками синеет в обильной росе, и каждая росинка в эти тихие осенние утра висеть будет долго, задумчиво, — уже и солнце поднялось, а она все не падает, держится среди паутины и колючек, поблескивает оттуда к вам, вроде чья-то прощальная забытая слеза.
Все здесь вечно гонится и вечно убегает!
Ветер трассы, тот улетающий ветер, он для нас, загерметизированных, будто и не существует, иногда кажется, что мы вообще теряем контакт с собственной скоростью… И все-таки движение есть, металл вибрирует, рядом с нами и обгоняя нас всюду летят потоки свистящих слепых энергий.
От окрестного простора автострада отгорожена высокой стальной сеткой, протянувшейся на десятки миль и то и дело мигающей вам табличками: «Private property» — частная собственность.
Значит, проезжай себе с богом, с дороги не сворачивая, а если возникнет желание выпить горячего кофе или нужно дозаправить машину горючим, тогда пожалуйста: на обочине трассы, поодаль от ее отработанных газов вас уже поджидает станция обслуживания машин и придорожное кафе.
Сидим втроем за столиком, от нечего делать рассматриваем незнакомых нам людей, белых, черных, старых, молодых, старомодных, модерных, всех, кто, как и мы, вырвался из стремнины автострады, чтобы хоть ненадолго побыть в ином временном течении, за межою скоростей. Лица у многих грустные. На это невольно обратишь внимание. Молча пьют кофе, неспешно съедают стейки, некоторые отдают предпочтение блинам, которые можно полить кленовым или другим сиропом, — эти сладкие приправы разных сортов стоят в бутылочках на каждом столике. Типичные люди современных трасс: притомленные дорогой, неразговорчивые или, как теперь говорят, малокоммуникабельные. Напротив нас у окна сидят юноша и девушка, приметные, красивые, но какое-то облако грусти окутывает эту пару. Лица совсем юные и чистые, византийских овалов, глаза удивительно синие у обоих и точно дымкой застланы. Почему? Эта синева глаз роднит их, как брата и сестру. Кофе остывает в чашечках, а они с жадностью курят — поочередно — одну и ту же сигарету, каждый раз после затяжки молча передавая ее друг другу, курят так, словно спасаются от потаенной боли или по меньшей мере из желания забыться. Беззащитность, простодушие — это у них обоих на поверхности. И еще бесконечная отрешенность от мира, отделенность от нас. Отделенность равнодушием, полнейшим пренебрежением ко всем, кто находится здесь, рядом с ними. И впрямь, что для них эти случайные попутчики с номерной бетонной дороги, а тем более мы, люди издалека? Им просто не ведомы и никогда не будут ведомы все те паслены, глинища, ярмарки да колядки, никогда не заденут их воображения веселые наши дожди над степью, и зимы в голубоватых снегах, и соловьиные концерты в терновщанских левадах. Не донесутся оттуда к ним ни разливы песен в лунные вечера, ни пылкие шепоты чьей-то любви в июльские духмяные ночи… Им ближе миры неведомых галактик, чем это наше все!.. У обоих золотистые волосы волнами до самых плеч, куртка на нем оранжевая, на ней совсем красная, в знаках, в вензелях непонятных… Джинсы потертые на одном и другом, обувь разбитая, будто пешком прошли тысячу верст. С тех пор как сели за стол, еще, кажется, ни единым словом не перемолвились, отделенные друг от друга, возможно, тоже страшными расстояниями. Но что-то, однако же, объединяет их, почему-то они путешествуют именно так вот, вдвоем? Что-то все-таки их побудило, чтоб выбрал он ее, а она его среди всего человечества? Путешествуют вместе, мчатся куда-то неразлучно, и даже здесь время от времени — тоже без единого слова, между затяжками сигаретой склоняется он к ней или она к нему и сливаются в каком-то полусонном, сомнамбулическом поцелуе.
— Наверное, студенты, — говорит Лида. — Вот она, смотрите, сняла кеды и босая сидит.
