— Хорошо. Я отвечу, Константин Петрович. Но мне хотелось бы поговорить наедине... Надеюсь, нас извинят.
Когда же вышли из комнаты, сказал торопливо:
— Возможно, Константин Петрович, вас удивляет моя нерешительность. Но разве я не обязан подумать об ответственности?.. Руководить изобразительным кружком... Ведь это все равно, что дорогу показывать. И какую дорогу... В искусство!
— Но почему пугает вас эта ответственность?
— Почему?.. Я хочу, чтобы вы правильно поняли. За все эти годы вы имели возможность узнать меня... И меня узнать и все узнать обо мне...
Никодим Николаевич говорил чуть запинаясь, помогая себе короткими взмахами руки. Однако с каждой фразой речь его становилась тверже:
— Работа, которую вы предлагаете, — конечно, она и плодотворная и интересная. Но поймите — я не могу не думать о том, имею ли творческие основания вести за собой других, другим показывать дорогу?.. И еще, Константин Петрович... Прошу ответить откровенно. Недавно, хотя бы два-три месяца назад, разве вы пришли бы ко мне с этим предложением?
Вопрос прозвучал с такой прямотой, что Веденин понял — нельзя ответить недомолвкой.
— Я всегда ценил вас, Никодим Николаевич. Но действительно, до последнего времени вам мешала... Как бы точнее сказать?.. Мешала известная нерешительность, даже робость...
Ожидая ответа, Никодим Николаевич не спускал с Веденина глаз. Он продолжал стоять все в той же напряженной позе, и эта поза могла напомнить Веденину и первую, давнюю встречу на Исаакиевской площади, и ту бессильную тревогу, которая еще недавно заставляла Никодима Николаевича часами не отходить от дверей больной сестры... И все же Веденин видел — в глазах Никодима Николаевича нет прежней робости. Он и спрашивал сейчас по-иному — не страшась ответа, добиваясь полной ясности.
— Да, — ответил Веденин. — Вы изменились. Жизнь идет только вперед, она не позволяет говорить о себе в прошлом времени... А вы — вы сами не чувствуете разве, что стали другим?
Все еще сохраняя напряженную неподвижность, Никодим Николаевич на миг закрыл глаза.
— Вы правы. То, что сейчас со мной происходит... Не знаю, как объяснить, но у меня такое чувство, будто что-то зреет или созрело во мне... Не обижайтесь, Константин Петрович, но даже тогда, когда я заканчивал копию «Лесорубов»... Я не хочу сказать, что переменил отношение к этой картине. Но у меня вдруг возникла мысль, что лично я несколько иначе разрешил бы композицию, трактовку основных фигур... Я сам не понимаю, что со мной происходит. Еще никогда я не испытывал такого чувства — радостного чувства!.. Но тем страшнее было бы обмануться!
И очень прямо взглянул на Веденина:
— Теперь вы понимаете?
— Понимаю, — кивнул Веденин. — Однако надо понять и тяжелое положение заведующего клубом. Я обещал, что вы приедете в ближайший день.
— Вы обещали?.. Значит, вы считаете...
— Я считаю, что вы без малейшего ущерба сможете совместить занятия в клубе с работой в моей мастерской.
...Вернулись в комнату. Вася попрежнему крепко спал. Нина Павловна и Александра беседовали вполголоса.
— Мы сейчас говорили о детях, — обернулась Нина Павловна. — Как бы мы ни любили своих детей, они бывают иногда несправедливы. Я все еще, Костя, обижена на Зою. И она это чувствует, — давно не была такой ласковой.
— Ошибаешься, Нина. Все дело в том, что Зоя счастлива. А счастье — оно перестает быть счастьем, если теряет щедрость.
— Совершенно согласен! — воскликнул Никодим Николаевич. — Да и как Зоечке не быть счастливой? Сережа... Сергей Андреевич... Он такой превосходный молодой человек!
— Все-то у вас превосходные, — с легкой укоризной сказала Нина Павловна.
— Все?.. Утверждать не берусь. Но на свете действительно много, очень много хороших людей!
...По дороге к дому Нина Павловна спросила:
— С какой же девушкой ты обещал приехать в Крутоярск?
— С девушкой?
— Ну да. Михаил Степанович просил передать привет тебе и той девушке, с которой ты должен приехать.
Веденин рассмеялся:
— А ты не приревновала, Нина?
— Нет, Костя. Я знала, что ты мне о ней расскажешь.
— Хорошо. Я тебе расскажу.
Веденин остановился, огляделся по сторонам. Затем широким жестом обвел все вокруг — улицу, дома, огни и тени, говор прохожих, шум движения...
— Девушка живет здесь, среди нас. Она молода: двадцать лет. Красивая? Самая обыкновенная, коренастая, нос в веснушках. Отец погиб в гражданскую войну. Мать — от сыпняка. Девушка — тогда она была еще девочкой — попал ав детский дом. Потом на завод. При заводе окончила техучебу. Работает токарем в том же цехе, где работал ее отец. Что еще сказать о девушке?.. В числе ударников, перевыполняет норму. Посещает клуб, занимается в драматическом кружке. У нее есть муж, такой же молодой, тоже токарь. Получили небольшую отдельную комнату в заводском общежитии. Вечером, после работы или клуба, девушка готовит обед. Так удобнее: остается только разогреть... Вот, собственно, все, если рассказывать в порядке фактической справки.
— А если, Костя, продолжить рассказ?
