— А я четыре дня скакал на ишаке, — сообщил под общий смех застенчивый, чуть заикающийся студент.
— На ишаке? Да разве может ишак скакать?
— У меня скакал.
Так начался еще один рассказ — о том, как в степи, в расплавленном воздухе, над комбайнами, плывущими в пшеничном раздолье, вдруг возникают очертания далеких остроконечных гор, а потом степь отходит назад, все ближе, круче подымаются горы, все теснее переплетаются ущелья и аулы, а над ними — цветение альпийских лугов, и наконец во всей белоснежной красе открывается шапка Казбека... И даже ишак («Опять ишак! Дался тебе ишак!») — даже он, остановившись как вкопанный, благоговейно глядел на Казбек черносливовыми зрачками.
Такой была эта беседа. Изобильной по разнообразию впечатлений. Щедрой и бескорыстной: каждый спешил поделиться всем, что узнал, увидел. Переполненной красками: пухлые альбомы тут же ходили по рукам.
Однако на этом беседа еще не закончилась. Слово неожиданно попросил Кулагин.
— Не думайте, что собираюсь приветствовать вас от лица гостей, — обратился он к студентам. — Хоть и прошло немало лет с той поры, когда окончил я академию, Владимир Николаевич попрежнему, так же строго и взыскательно относится ко мне, как к своему студенту. Ну, а коли так, не желаю причислять себя к среднему поколению. Значит, и мне следует сегодня отчитаться.
Веселые аплодисменты покрыли эти слова.
— Правда, академия была тогда другой, — продолжал Кулагин. — Помню, как пришел в первый раз. Любопытство разбирало, хотелось скорее увидеть, как занятия идут... Вот и заглянул в одни двери. Вижу доски, рейки, стружку. Столярным клеем несет. Что за чертовщина?.. Оказывается, попал в мастерскую конструктивистов. Утверждали эти конструктивисты, что с живописью покончено, что на смену краскам и холсту должны прийти строительные материалы... В другую зашел мастерскую — студенты митингуют, выносят недоверие своему профессору. Дескать, не отрешился от реалистических традиций. Многим тогда леваки задурили голову... Вот какие были времена! Плохие времена для нашей академии!.. А все же мне повезло: нашел дверь в мастерскую Владимира Николаевича. И горжусь, что из этих дверей вышел в творческую жизнь, что могу отчитаться сегодня, как студент мастерской Голованова!
Развернув пакет, лежавший рядом с ним, Кулагин вынул альбом:
— Вот что я привез из далекой пограничной части.
Еще один альбом пошел по рукам. На его листах были запечатлены эпизоды боевых учений, бойцы в дозоре и на отдыхе, многие лица бойцов и командиров... Выразительность этих рисунков вызвала общее одобрение (даже Ракитин воскликнул: «Чудесно!»). Но Веденин увидел другое — увидел, как настойчиво, от зарисовки к зарисовке, ищет Кулагин лицо солдата — простое, суровое и доброе лицо...
Беседа продолжалась. Студенты наперебой расспрашивали Кулагина о его поездке, и сами, в ответ, снова рассказывали о летних впечатлениях. Казалось, конца не было этим впечатлениям, этим планам и замыслам...
— А ведь интересно! — снова наклонился бородатый художник к Веденину. — Признаться, не ожидал!
И, не стерпев, вступил в спор с чубатым студентом. Студент рассказывал теперь о картине, которую обязательно напишет (картину о солнечном советском изобилии!), и рассказывал с такой убеждающей зримостью, словно уже стоял перед законченным полотном.
— Не могу согласиться! — восклицал художник. — Композиция явно перегружена!
— Да что вы, Сергей Фомич, — вмешался сидевший невдалеке художник-пейзажист. — Я вижу это полотно.
— А воздух? Воздух видите? Где воздух?..
Студент отстаивал свой замысел. Спор захватил и остальных художников. Один лишь Ракитин держался в стороне.
Ракитин сидел в кресле — откинувшись, постукивая пальцами по колену. Улыбка его подтверждала: «Интересно, очень интересно!» Однако Веденину показалось, что эта улыбка прикрывает иное — насмешливость, даже раздраженность.
Беседа наконец закончилась. Пожелав молодежи успехов в учебе, Голованов предложил перейти к отдыху, к танцам. Пары закружились через несколько минут.
Отойдя с художниками в тихий, отдаленный угол, Веденин снова увидел перед собой Ракитина.
— А ведь я завидую вам, Константин Петрович!.. Слышал, уже закончили картину для выставки. Поздравляю! Большому кораблю — большое плавание!.. Ну, а мои успехи пока скромнее...
Веденин слушал и смотрел на пальцы Ракитина: они непрерывно двигались, точно желая убедить в искренности слов.
— Ошибаетесь, Иван Никанорович. Я...
Ракитин пригнулся к Веденину, как будто опасаясь упустить хоть одно слово. Но в этот момент подошел Голованов:
— Как нравится наш вечер? Не скучаете?
— Что вы! — воскликнул Ракитин. — Наоборот!
— Вечер удачный, — подтвердил бородатый художник. — В будущем году устрою такой же и со своими хлопцами.
И блеснул очками в сторону Веденина:
— А вот Константин Петрович, не в обиду будь сказано, совсем забыл про свою колыбель, забыл академию.
— Повременим укорять, — улыбнулся Голованов. — Надо думать, не за горами тот час, когда Константин Петрович вернется в наши ряды.
