— Тогда надо рассказать о настоящей красоте, которой наше время одарило девушку. Недаром жизнь для нее — чудесный подарок. Этим подарком надо со всеми поделиться, вместе со всеми его умножить. Девушка радуется каждому новому дню, но умеет быть суровой, даже гневной, если кто-либо пытается омрачить ее день. Да, красивая девушка. Красивая и сильная. Сильная, потому что жизнь и труд для нее нераздельны. Потому что ищет завтрашний день в своем труде. Потому что завтрашний день в ее руках... Девушку зовут Ольгой Власовой. Я тебя с ней познакомлю, Нина.
— Это она вчера приходила к тебе?
— Она.
— А Крутоярск?
— Крутоярск ждет картину о сегодняшнем советском человеке. Я вижу Ольгу Власову в центре этой картины.
И повторил, снова все обведя широким жестом:
— Она живет здесь, среди нас. И будет жить на моем полотне!
Спустя несколько дней позвонил Голованов.
— Не забыл, Константин Петрович, традицию моих студентов: товарищеским вечером начинать учебный год. Сегодня вечер такой и состоится. Имею честь пригласить.
— Но ведь я, Владимир Николаевич, не связан сейчас с академией.
— Не скажешь ли, что и с живописью не связан?.. Кстати, вечер устраиваем не в самой академии, а у меня в мастерской.
— Кого еще зовешь?
Голованов назвал ряд знакомых Веденину имен. Удивило одно лишь имя — Ракитина.
— Я не ослышался?
— Нет, — ответил Голованов. — Наш последний разговор об Иване Никаноровиче остается в полной силе. Зачем же приглашаю?.. Являюсь сторонником наглядного метода. Вожаку утонченных «парижан» полезно поглядеть, как живут и трудятся скромные «следопыты». Итак, адрес известен. Ждем к восьми.
В условленный час, оставив позади одну из шумных линий Васильевского острова, Веденин углубился в узкий переулок. Дом, в котором находилась мастерская Голованова, был в самом конце переулка. Войдя во двор, Веденин без труда нашел лестницу, по которой впервые поднялся еще в студенческие годы.
Лестница не изменилась с тех пор: те же горбатые переходы, глухие закоулки, искривленные прутья перил. На самой верхней площадке, у дверей мастерской, горела лампа, кидая вниз сноп яркого света (железные прутья рассекали этот сноп).
Веденин вспомнил, как приходил сюда к сердитому старику, академику живописи. Старик не мог понять стремления молодых, жил в мире мифологических сюжетов, холодной и парадной живописи. Однако рисовальщиком был превосходным, учил безупречной завершенности рисунка, тонкому ощущению пластики человеческого тела. Он умер в начале пятого года, вскоре после кровавого воскресенья, когда, невдалеке от академии, рабочие отстаивали баррикаду от озверелой казачьей сотни и выстрелы сотрясали стекла мастерской.
В те дни, открывшие бурную летопись первой революции, Веденин, вместе со многими студентами академии, искал смысл и оправдание творческого труда в гуще событий, в их стремительном ходе.
Когда же, через год, опять поднялся по горбатой лестнице, мастерская принадлежала другому хозяину, одному из младшего поколения передвижников, художнику, на полотнах которого распрямляла плечи попранная, но гневная народная Россия.
В эти годы Веденин стал частым гостем мастерской. Среди других столичных мастерских, залитых мутными волнами реакции, она продолжала оставаться средоточием смелых, свободолюбивых бесед, когда натурщики (далеко не всегда были они натурщиками), вскакивая на станки, обращались к художникам: «Товарищи!», а шпики, крадясь по лестнице, старались выследить происходящее за дверьми. Затем, когда слежка сделалась угрожающей, художник покинул мастерскую. Затем...
Но тут Веденин добрался до верхней площадки. Громкий шум голосов откликнулся на его звонок.
— Хвалю за точность. Раздевайся, — встретил Голованов и вывел Веденина на простор мастерской.
Горели все лампы: и под потолком, и в наклоненных софитах, и на узенькой галерее (она примыкала к внутренней стене, а наружная была сплошь стеклянной, испещренной бликами городских огней).
— Константин Петрович Веденин! — возвестил Голованов.
Грянуло оглушительное подобие музыки: шумовой оркестр, запрятанный где-то в глубине. Веденин здоровался. Вокруг улыбались молодые липа. Две девушки подхватили под руки:
— На выставку! На нашу отчетную выставку!
Выставка состояла из летних этюдов, часть которых Голованов уже показывал Веденину. Теперь эти этюды были развешены на щитах вдоль стены галереи, и снова, рассматривая их, Веденин ощутил кипучесть, необозримость родной земли.
— Не забыл, Константин Петрович, при каких обстоятельствах я впервые знакомил тебя с этими работами? Ну, а как поживает открытый тобою талант?
— Начал заниматься.
— Значит, пришел? Сделал выбор?..
Снова грянул оркестр. Голованов поспешил навстречу новым гостям и вернулся с группой художников; среди них был и Ракитин.
Продолжая стоять на галерее, Веденин имел возможность наблюдать, как, остановившись посреди мастерской, Иван Никанорович приветственно взмахнул обеими руками, кинул какую-то шутливую фразу (студенты, столпившиеся вокруг, рассмеялись), а затем, обернувшись к художникам, громко сказал:
