— Я часто ставлю молодежь Владимира Николаевича в пример своим студентам. Не правда ли, чудесная молодежь? Сколько спаянности, оптимизма!
Тут увидел Веденина:
— Константин Петрович? И вы пришли?
Взбежав на галерею, крепко пожал Веденину руку:
— Молодцом! Право, молодцом! Был у меня недавно Петр Аркадьевич, сетовал, будто вы изнуряете себя работой. Однако вижу иное!
Дальнейшим восклицаниям помешали художники, которых Голованов привел на выставку.
— Ах, да! — воскликнул Ракитин. — Помнится, мы с вами даже поспорили, Константин Петрович, из-за этих этюдов. А знаете, сейчас они кажутся мне ярче, сочнее.
И снова грянул шумовой оркестр, на этот раз встречая Кулагина.
— Вот это встреча! — рассмеялся он, остановившись на пороге. — А я-то боялся, что влетит за опоздание.
— Еще две минуты, и тебе действительно влетело бы, — ответил Голованов.
Ровно в девять часов он попросил гостей занять места. По существу, официальное приглашение мало соответствовало обстановке мастерской. Лишь для гостей было поставлено несколько кресел, что же касается молодежи, она расположилась и на станках и прямо на полу.
— Вот и сентябрь, — не повышая голоса, сказал Голованов. — Новый, молодой учебный год. Однако можно ли отделить учебную работу, которую мы начинаем, от только что ушедшего лета?
Он обвел молодежь внимательным, долгим взглядом. Резко очерченное лицо согрела улыбка.
— Хочу быть справедливым (кивнул на выставочные щиты). Поработали этим летом неплохо. Но кто из вас может сказать, что все воплотил, все запечатлел?.. Вижу по глазам, вы вернулись не только с заполненными альбомами. Вы принесли богатство впечатлений и замыслов, которые еще предстоит осуществить. Для этого надо будет много заниматься, много работать. Но мы мечтаем, мы хотим!
Бородатый художник, сидевший рядом с Ведениным, наклонился и тихо сказал:
— Не слишком ли возвышенно? Молодежь-то нынешняя... Ей попроще, поконкретнее!
И действительно, молодежь, заполнявшая мастерскую — крепкая, загорелая, внешне огрубевшая на ветру и на солнце, — казалась контрастирующей с той мягкостью, которая звучала в голосе Голованова.
Однако он закончил все на той же ноте:
— Начинаем вечер мечтаний. Все мечты осуществимы, если рождаются в недрах жизни, если опираются на жизнь, если дружные руки поддерживают эти мечты!
И вечер мечтаний начался.
Он и дальше ничем не напоминал официальное собрание. Прислушиваясь к непринужденной беседе, Веденин снова вспомнил старого академика. В редкие минуты хорошего расположения духа он рассказывал о своих поездках в Италию. Но не жизнь — лишь мраморные руины далекой и чужой страны видел академик.
А молодежь (второй час продолжалась беседа) — молодежь продолжала жить на близкой и родной земле. Говорили по-разному: одни образно, ярко, другие — застенчиво, с трудом подбирая слова. Но все об одном — о жизни, которая так близка, что, стоит выйти за порог мастерской, — окружит, увлечет в своем потоке.
Девушка в широкой блузе рассказывала, как два месяца провела в колхозе, научилась косить и даже заработала трудодни. Она обстоятельно рассказывала, как сначала колхоз затянул уборку сена, как создалось угрожающее положение, потому что из района сообщили, что ожидается перемена погоды, как спохватились, обогнали дождливые дни, как затем отчитали колхозники своего председателя за непродуманный график...
Это был простой рассказ о простом труде, но это был рассказ художника. Он был таким, потому что в нем открывалось приволье полей, сверкала роса на заре, сочными волнами ложилась трава под взмахами косы и с каждым взмахом играли молодые мускулы... Девушка рассказывала и заставляла видеть небо в той голубой бездонности, в какой оно проплывает над головой, если в обеденный час глядеть высоко вверх, откинувшись на стоге сена. А когда кончался этот час, девушку снова окружали люди, которых она узнавала в их труде.
Два месяца провела девушка в колхозе. Высокий чубатый студент это же время провел на черноморских виноградниках, где каждая гроздь наполнена сладостной солнечной теплотой, а когда по ночам загораются светляки, кажется, что виноградный сок искрится и брызжет... По-разному прошло это лето. В неторопливом рассказе широкоплечего студента оно поднялось металлургическим гигантом, торжественно празднующим пуск нового прокатного стана. Другой студент — подвижной, жестикулирующий — спускался в шахту, где непрерывно мчатся электросоставы, где отдается их гул в антрацитовых стенах штреков. Затем говорила вторая девушка. Была она маленькой, с виду тщедушной, но начала говорить — и узнали, что вместе с баркасом женской рыбачьей бригады на несколько дней выходила в северное, сурово плещущее море; сети, когда их тянут из воды, отсвечивают перламутровой чешуей, а вода в середине сетей будто вскипает...
— И ты не боялась? А если бы шторм начался?
— Ну и что же? Бригада была не просто женская. Комсомольская бригада!.. Я на временный учет стала к ним в организацию. А перед отъездом отчитывалась на общем собрании, рисунки показывала. Четыре часа продолжалось обсуждение!
