В этих словах, как и во время прошлой встречи с Роговым, Веденин ощутил и неуступчивость и настойчивость. И понял — разговор не окончен. Только еще начинается разговор.
...Три человека стояли возле стола, на середине которого лежала солнечная, молодая акварель. Невдалеке возвышалось полотно, озаренное льющимся металлом... Но Веденин был сейчас в пути: шаг за шагом, за годом год, он снова проходил тот путь, который вел от заонежской поляны к сталелитейному цеху.
— Я не был среди тех, кто воспринял революцию как крушение. Наоборот, я увидел в ней рождение жизни, утверждение высшей справедливости!.. По-разному встретили живописцы новую, советскую жизнь. Не все вошли в нее с открытой душой. Некоторые продолжали кричать о «чистом» искусстве, скрываться в нищем мирке нейтральных натюрмортов, вчерашних пейзажей. Другие же — те, что себя именовали «левыми», — они пытались сварить свою похлебку на чужом огне, выдать ее за искусство революции. Лгали и те и другие. Разве народ, начавший новое летоисчисление, — разве мог народ утолиться пресной водой или же уродливым варевом?
Веденин резко махнул рукой и обратился к Никодиму Николаевичу:
— Я не забыл, как мы встретились в первый раз. Я помню, как вы сказали: «Репин жив».
— А вы, Константин Петрович... Вы ответили...
— Правильно, — кивнул Веденин (это было и воспоминанием и подтверждением). — Правильно! Репин был жив. И какой бы кругом ни раздавался шаманский вой, как бы нас ни травили, я остался с теми, кто не изменил реалистической живописи. Тогда я был прав!
— Тогда? — переспросил Рогов.
— Да, я был прав. Прав, потому что советская жизнь, впервые пришедшая на землю, колотилась в наши двери, требовала ее воплотить. Прав, потому что, воплощая зримую, осязаемую жизнь, мы защищали искусство от тех, кто пытался его выхолостить, противопоставить жизни. Тогда я был прав!
— Тогда? — снова переспросил Рогов.
В этом вопросе Веденин услыхал: «А теперь?» И ответил:
— В прошлый раз вы напомнили мне слова товарища Сталина. Эти слова я знал, но только теперь начинаю понимать... Не потому ли ушли от меня и радость и убежденность творчества, что я не разглядел, как изменилась жизнь в самой своей основе — в человеке? Не потому ли это смогло произойти, что, продолжая считать себя преданным жизни, я успокоился на достигнутом, утратил, успокоившись, зоркость и пытливость?
Теперь Веденину не приходилось искать слов. Вырвавшись наконец наружу, мысль безотказно их протягивала — точные, прямые слова.
— Жизнь, наша огромная жизнь, требует, чтобы художник был открывателем, а не копировщиком. Рудокопом, а не регистратором. Требует, чтобы художник занял место в боевой разведке, а не в обозе. И здесь моя ошибка. Не подымаясь вровень с сегодняшним человеком, я оказался ниже уровня жизни... Потому и написал холодными красками!
На этот раз сказано все. Замолкнув, Веденин услыхал глубокий, облегченный вздох Рогова:
— Спасибо за откровенность!.. Утешительных слов произносить не собираюсь: польза в них малая. Единственно, что хочу сказать... Вы напишите, Константин Петрович, картину для нашего музея.
— Как?.. После того, что вы увидели, что я вам открыл...
— Именно! Именно теперь убежден — вы напишете картину для нашего музея!
Покачав головой, Веденин обернулся к полотну.
— Несостоятельный довод, Константин Петрович. Прошу не думать, что мною руководит опрометчивый риск. В том-то и дело, что вы уже обнаружили ошибку.
— Только еще обнаружил.
— Мне кажется... — мягко возразил Рогов. — Может быть, не сумею правильно выразить... Мне кажется, творчество не всегда бывает прямой, кратчайшей линией. Понимание ошибки — это уже движение. Движение вперед.
И, словно все решено, протянул Веденину руку:
— С какой же полнотой раскроется перед вами советский наш человек!
Не сразу протянулась в ответ рука Веденина. Но Никодим Николаевич увидел, как постепенно боль и горечь сходили с его лица. Снова пробуждалось зоркое лицо художника — художника, который смело смотрит вперед, хотя и знает, что ему предстоит вступить на трудный, новый путь.
Стук в дверь разъединил рукопожатие.
— Папа, — заглянула Зоя. — К тебе.
— Кто пришел?
— Незнакомый какой-то. Говорит, прямо с поезда.
Спустившись вниз, Веденин невольно задержался на пороге.
Векслер стоял посреди прихожей, широко раскрыв объятия.
— Ругай, милый Костя, ругай! Хотел предупредить телеграммой, да передумал. Чего доброго, поспешил бы встречать. Хлопоты лишние, беспокойство!
Подошел к Веденину и обдал свистящим дыханием:
— Вот я умник какой! Обещал навестить — и тут как тут!.. Впрочем, Костенька, не к тебе одному приехал. Хочу посмотреть, как старые мои знакомые к нынешней жизни прилепились. Хочу и камням поклониться, исхоженным в младости. Полюбуйся, даже чемодан отыскал стародавний.
И Веденин увидел этот чемодан — бесформенно разбухший, для большей надежности обмотанный веревкой, с медным замком, разъеденным зеленью...
— А это, верно, дочь твоя? Красавица, невеста!
Церемонно поклонившись, задержал Зоину руку в своей ладони:
