— Отец, не надо спорить. Я понимаю — у тебя много работы, много забот... Я маме так и объясняю, чтобы ее успокоить. Но ведь между собой мы можем говорить откровенно?.. Ты не всегда с нами. Бывает и так, что лишь приходишь на время, со стороны!
Встретились взглядом. Веденин почувствовал волнение. Обнял дочь, заглянул ей в глаза, большие, серьезные. Заметил, что она почти одного роста с ним.
— Андрей Игнатьевич назвал тебя большой. Верно, уже большая... Хорошо, Зоя. Я все тебе скажу... Да, мне было трудно. Я принужден был отказаться от дальнейшей работы над картиной.
— Отказаться?.. Но ты так долго над ней работал?
— Долго. Но в том-то и беда — довольствовался малым. Когда же понял это... Я пережил тяжелый час. И вдруг почувствовал себя одиноким и подумал: у меня есть дочь, а я до сих пор как следует ее не разглядел.
— А теперь? Теперь разглядел?
Веденин кивнул. Они ходили взад-вперед в обнимку.
— Нет, отец, — доверчиво, нежно прижалась Зоя. — Ты не должен чувствовать себя одиноким. И мама и я... Если бы ты знал, сколько раз за день мы вспоминаем тебя, думаем и говорим о тебе. И очень любим!.. Ты должен как можно скорее к нам приехать. И писать нам должен. Обещаешь?.. Кстати, кто же этот мужчина, который утром был у тебя?
— Его зовут Роговым. Михаил Степанович Рогов. Он из Сибири, из Крутоярска. Мы не встречались прежде, но знакомы давно. Михаил Степанович предложил мне новую работу.
— Новую картину? И ты согласился?.. О чем же будет картина?
— Я тебе ее покажу, — ответил Веденин. — Покажу, как только закончу эскиз.
...Сразу после обеда Зоя начала прощаться.
— Когда же снова увидим вас, Зоя Константиновна? — спрашивал Векслер. — Кланяйтесь матушке от меня. Так и передайте — приехал Векслер, Петр Векслер, тот самый Векслер, который бывал еще на Васильевском острове. О, прошедшее время — время мечтаний и надежд!
— Ладно, передам, — кивнула Зоя и не без насмешливости присела в реверансе.
— Чем же займемся, милый Костя? Признаться, к делам не расположен. Присутственные места, визиты — это все отложим на завтра. А сегодня... Не пройтись ли по городу?
Вышли, и Векслер сейчас же повернул влево. Квартала не прошли, а Веденин уже догадался, знал наверняка, куда должна привести прогулка.
Разговор был пустым, случайным. Петр Аркадьевич сетовал, что и в Москве досаждает жара, ругал оформление витрин. Однако во всем, что он говорил, угадывалась какая-то нервозность.
Дошли до Адмиралтейства и, обогнув его, вышли к Неве.
...Буксир — черный мускулистый карлик — тянул две длинные баржи. Поровнявшись с мостом (любопытные прильнули к перилам), буксир дал гудок, густой, басистый, несоразмерный с малой своей величиной. И сейчас же, словно повинуясь этому гудку, от Университетской набережной отчалил белый, поблескивающий на солнце пароходик. Вдали коробочки трамваев переползали мост лейтенанта Шмидта. Во всем этом была стройная жизненная согласованность, но Векслер ее не замечал. Остановившись у парапета, он смотрел в одну только точку, туда... Знакомым куполом высилось над Невой здание Академии художеств.
С этой минуты Векслер не произнес ни слова. Дальше двинулись — через мост. Векслер шагал все быстрее и быстрее, точно к нему вернулась юношеская подвижность.
Веденин начал уже задыхаться, когда остановились наконец перед дверями академии. Но и здесь Петр Аркадьевич не нарушил молчания. Словно забыв, что он не один, приоткрыл тяжелую дверь. Она впустила его и захлопнулась с коротким сердитым стуком.
Мимо академии бежали трамваи, спешили пешеходы, новые буксиры бороздили Неву... На будничном фоне поведение Векслера казалось трудно объяснимым. И все же Веденин попытался его объяснить: может быть, зашел навести какую-нибудь справку, разузнать позабытый адрес?.. Но в это не верилось, и Веденин почему-то представил себе: Петр Аркадьевич, проживший в искусстве неправедную и путаную жизнь, стоит сейчас на коленях посреди пустынного, гулкого вестибюля, низко кланяется каменным плитам.
Векслер отсутствовал несколько минут. Вышел и прикрыл ладонью глаза. В этом жесте читалась душевная боль. Затем, все так же молча, не отнимая ладонь, двинулся вперед, к широкому спуску набережной. Здесь, с двух сторон охраняя гранитные ступени, возвышались сфинксы — громадные изваяния, сонно вытянувшие львиные лапы.
— Сфинкс!— отрывисто произнес Векслер. — Сфинкс! Помнишь меня?.. Вот какой вернулся. Вот каким вернулся!..
Плечи Векслера вздрогнули: он как будто старался сдержать готовые прорваться рыдания. Но в это мгновение Веденин опять увидел его глаза — пустые, холодные стекляшки. И отвернулся, не поверив в искренность происходящего.
