— Надеюсь, папаша рассказывал обо мне? Мы же старые, закадычные друзья! Векслер — моя фамилия, а звать Петром Аркадьевичем.
Тут заметил и остальную молодежь (как раз собирались расходиться; Ольга — она стояла впереди — разглядывала Векслера с нескрываемым удивлением).
— Что я вижу? Молодость царит в твоем доме, Костенька?.. Приветствую вас, юные друзья!.. Но что же ты, Костя, молчишь? Обрадован моему приезду? Или, как знать... Может быть, не ко двору пришелся?
— Входи, — ответил Веденин.
Вернувшись в мастерскую, Веденин застал одного лишь Рогова. Однако Никодим Николаевич был невдалеке. Он вышел вслед за Ведениным и, никем не замеченный, остановился в темном закоулке между лесенкой и прихожей.
Раздавались прощальные возгласы молодежи. Хлопнула квартирная дверь. Зоя сказала: «Идемте, Петр Аркадьевич. Я вас устрою». Затем все стихло. И тогда отчетливо донеслись голоса из мастерской.
Впрочем, Никодим Николаевич остановился не для того, чтобы прислушиваться к деловому, рабочему разговору, начавшемуся между Ведениным и Роговым. Внимание его было сейчас приковано к другому — к той беспощадной критике, которой Веденин подверг себя и свою работу.
Вспоминая все, чему он только что был свидетелем, Никодим Николаевич испытывал двойственное чувство. Работа Веденина всегда была для него образцом безукоризненного мастерства. И даже последняя картина, несмотря на все переделки, продолжала казаться Никодиму Николаевичу значительным полотном. Но ведь Константин Петрович сам признал... Однако не слишком ли он к себе жесток? Неужели справедливо все, что сказал Рогов?.. Никодим Николаевич ощутил необходимость самому разобраться, проверить собственную точку зрения.
Еще немного постояв, вышел из квартиры. «И все же, — подумал он, — все же сейчас мне спокойнее, чем когда шел сюда утром. Константин Петрович снова будет работать. Сашенька завтра приедет... Все хорошо!»
...Едва ушел Рогов, как явился Векслер.
— Ну и дочка, Костенька, у тебя. Пригрела, приголубила. Настоящая хозяйка!
Увидел накрытый стол и низко поклонился, стараясь рукой коснуться пола:
— Гостеприимство твое умиляет!
— Со вчерашнего дня осталось, — объяснил Веденин. — Симахин приезжал...
— Андрюша? Вот как? И в каком же он состоянии?
— Приезжал от поезда до поезда, — сдержанно ответил Веденин. — Дел у него было много, торопился... Зайти не успел.
— Вторично встреча сорвалась? Обидно! — вздохнул сочувственно Векслер. — Что поделаешь, теперь ведь не жизнь, а сплошные темпы! Впрочем, поскольку природа не терпит пустоты, вполне законно, чтобы место Андрея Игнатьевича занял Петр Аркадьевич. Возражений не имеется?
И сел за стол, повязался салфеткой.
— Между прочим, Костенька, договоримся о дальнейшем. Ты, поди, думаешь — свалился как снег на голову, возись с ним... Нет, нет! Петр Аркадьевич растроганно принимает твое гостеприимство, но в тягость быть не собирается... Бедный Петр Аркадьевич! Нет у него в бумажнике солидного аккредитива, а потому и придется брать на абордаж здешние редакции: время летнее, отпускное — авось, найдется какой-нибудь промысел. К тому же, как уже сообщал, намерен повидаться со старыми знакомыми. Правда, и в Москве случались встречи, но все на бегу, второпях... Теперь же хочу посмотреть не спеша, так сказать — анатомическим глазом.
Отведал всего, что было на столе, аккуратно вытер губы и поднялся:
— Чего-то в дороге не спалось. То ли бессонница застарелая, то ли приятную встречу с тобой предвкушал, милый Костя... Если не посетуешь, пойду прилягу.
Ведении охотно его отпустил. Кликнул Машу, она убрала со стола, и стол придвинули назад к стене, и кресло водворили на обычное место.
Перед обедом зашла Зоя.
— Так и не ложился? А я превосходно выспалась. Хочу возвращаться с четырехчасовым.
— Почему торопишься?
— Обещала маме не задерживаться. Что передать от тебя?
— Передай... Одним словом, чтобы ни о чем не беспокоилась, что все в порядке.
— Ты правду говоришь?.. Мне вчера показалось, что это не так. Что не все в порядке.
Помолчав, Веденин сказал:
— Когда я ездил на строительство Турксиба, мне пришлось видеть, как бурили почву в песчаной, выжженной солнцем местности. Долго бурили, многие дни, и наконец показалась вода — ржавая, прогорклая. Бурили дальше. Вода стала прозрачнее, но она была еще мертва, еще не могла утолить жажду. Люди не остановились. Они очень устали, но не захотели довольствоваться тем, чего достигли. Люди дальше продолжали вгрызаться, пока не ударил фонтан ледяной и прозрачнейшей, живой воды. Эту воду пили, как вино, а ночью я слушал, как звенит на камнях молодой ручей...
— Зачем ты мне об этом рассказал? — спросила Зоя. Пристально посмотрела на отца и, прежде чем он успел ответить, протянула руку: — Давай дружить.
— Разве мы не были друзьями?
— Были. Только не так...
— А как же ты хочешь?
— По-настоящему. По-взрослому. Чтобы все знать друг о друге и помогать друг другу и чтобы ты всегда был с нами.
Веденин что-то хотел возразить, но Зоя перебила:
