— Вот как! Охотно познакомился бы. Правда, к искусству не имею прямого отношения, но, как уже говорил... И чем же занимается ваш брат? Он живописец?
— Да, — ответила Александра и добавила после короткой паузы: — Он работает в мастерской художника Веденина. Возможно, вам приходилось слышать это имя?
— Веденин?.. (Александре показалось, что Рогов взглянул на нее как-то по-особенному.) Как же, имя известное. И вы лично знакомы с Ведениным?
— Нет, еще не успела. Он приглашал меня, но столько дел...
— Да, большой художник, — задумчиво произнес Рогов. — Думается, много еще даст нашей живописи.
И переменил разговор:
— Какая же экскурсия намечается завтра?
— По плану Дома туриста, завтра нет экскурсий. Но мне хочется самой показать ребятам город. Я ведь училась здесь, провела молодость... Возможно, моей экскурсии не будет хватать методической стройности. Зато постараюсь, чтобы ребята еще сильнее почувствовали, как отличается их юность от того, что мы испытали...
— Понимаю, — сказал Рогов. — Если обстоятельства позволят, примкну к вам. В котором часу собираетесь?
— В десять часов. Приходите прямо в Дом туриста.
— Значит, принимаете в число своих учеников?
— На несколько часов вам придется стать четырнадцатым моим питомцем, — улыбнулась Александра. — Двенадцать школьников, мой брат и вы!
Из гостиницы Александра вышла вместе с Роговым. Он проводил ее до угла и, взглянув на часы, извинился.
— Должен попрощаться. Меня ждут.
Могла ли думать Александра, что Рогова ждет не кто иной, как Веденин.
...Как и во время работы над «Сталелитейным цехом», Веденин снова с утра до ночи не выходил из мастерской. Но все было иначе. Не было принуждения к работе. Наоборот, не покидало радостное нетерпение.
— Побойтесь бога, Никодим Николаевич! Вы же зверски меня обгоняете!
— Что вы, Константин Петрович! Это ведь только копия...
Когда же копия была закончена и принята заказчиком (ей предстояло отправиться в один из шахтерских клубов на Донбассе), Веденин сказал:
— А теперь, Никодим Николаевич, вы действительно заслужили отдых. Передаю вас в полное распоряжение Александры Николаевны.
И рассмеялся: — Надеюсь, обо мне вам больше незачем беспокоиться?
— Я хотел бы, Константин Петрович, увидеть ваш эскиз.
— Покажу. Но лишь тогда, когда он будет готов окончательно. Разрешите мне быть суеверным!
...За все это время Рогов позвонил только раз: осведомился, как идет работа.
— Хорошо, Михаил Степанович. Остаются последние доделки. Прошу пожаловать через неделю.
Неделя прошла. Приближался час, условленный для встречи. Последний раз взглянув на холст, Веденин почувствовал большее, чем радость.
— Вот полотно, в котором я убежден, которому отдал все, что мог, что имел... Теперь судите сами!
Однако встретив Рогова, обменявшись с ним крепким рукопожатием, сразу ощутил, как рядом с убежденностью возникло волнение.
Что ты скажешь, увидя этот мир, раскрывшийся в утренних, сияющих красках? Пробежит ли искра между тобой и полотном, тобой и замыслом? Почувствуешь ли, как себя самого, эту гордую и сильную человеческую фигуру?..
— Вот и снова мы встретились, — сказал Рогов, входя в мастерскую. — Я старался не беспокоить вас, Константин Петрович, какими-либо напоминаниями. Однако не скрою, с большим нетерпением ждал вашу работу.
— Она еще впереди, Михаил Степанович. Сегодня я могу показать только эскиз. Вот он. Смотрите!
Что ты скажешь, увидя эту землю, жаждущую встретить человека всеми своими богатствами, всей красотой? Что скажешь об этой земле и о человеке, которому она должна принадлежать отныне?..
— Кто же этот человек? — спросил Рогов.
— Он — Человек. Человек с большой буквы.
— Понимаю. Что же еще мы знаем о нем?
Веденин ответил (он не заметил промелькнувшей настороженности):
— Это человек, победивший вековое рабство. Веками труд был не смыслом жизни, а тяжкой расплатой за жизнь. Веками не труд принадлежал человеку, а человек труду. Но победив, впервые взяв жизнь в собственные руки, человек приходит на землю, чтобы сделать ее обиталищем новой жизни — той жизни, в которой труд становится творческой потребностью, свободным утверждением человека.
Рогов молча кивнул. Солнце, близкое к закату, золотыми отсветами падало на холст, и краски горели — злая, синяя, изумрудная... Не отводя глаз, Рогов снова спросил:
— Разрешите попрежнему быть откровенным?
— Разумеется, — ответил Веденин и вдруг почувствовал, как где-то в глубине шевельнулась тревога. «Неужели он не понял, не увидел того, к чему я стремился?»
— Правильная, справедливая мысль руководила вами, Константин, Петрович. Однако самый эскиз...
Все еще не отрывая глаз от холста, Рогов отступил на несколько шагов.
— Не обижайтесь, но мне кажется, что эскиз беднее мысли. Беднее, потому что вы ограничились формулой.
— Формулой?
— Именно. А ведь формула, как бы она ни была верна, нуждается в доказательстве.
— О каком доказательстве вы говорите? — неприязненно спросил Веденин («Нет, ты не понял, не увидел!»).
— Константин Петрович! Я прекрасно сознаю, чем для вас является эта работа. Но именно потому и должен все сказать.
