— Говорите, Михаил Степанович. Не бойтесь обидеть или сделать больно. Но пока я понять вас не могу... Формула? В чем вы видите формулу?»
— Да, — подтвердил Рогов. — Иначе не назвать. Вы ведь что изобразили? Мир — вообще, человека — вообще...
— Неправда! Это новый мир, новая земля. И эта земля раскрывается перед новым человеком.
— Вижу. Готов согласиться. Но разве и то и другое не нуждается в доказательстве... в жизненном воплощении?
Веденин строго взглянул на Рогова. Столько дней готовясь к этой встрече, он ожидал услышать другое. Всем существом Веденин сейчас сопротивлялся Рогову. Но поборол себя и лишь повторил:
— Говорите... Говорите до конца!
— Новая земля, новый человек... — задумчиво произнес Рогов. —Кто же с этим будет спорить?.. Но ведь мы живем не на отвлеченной какой-то земле, а на такой земле, имя которой знает все человечество — Союз Советских Социалистических Республик. А наш человек — он не потому лишь новый человек, что имеет паспорт нашего государства, но прежде всего потому, что обладает советским характером, собственным, советским взглядом на жизнь... Вот этого-то я и не вижу!
— Нет, не могу согласиться с вами, — резко, почти враждебно ответил Веденин. — Человек, которого я изобразил...
— Погодите, Константин Петрович. Хочу, чтобы вы правильно поняли меня!.. Вспомните девятнадцатый год. Разве тогда, когда вам довелось стать свидетелем последних минут Алексея Рогова, — разве тогда вы увидели лишь рядового питерского солдата, отдавшего жизнь в бою под Пулковом?
— Я увидел неизмеримо большее.
— Правильно!.. Потому и написали сильнейшую картину. Написали картину, идея которой воплощена в простом и близком человеке. Ну, а вот в этом эскизе... Здесь нет живого человеческого лица. Вы только вслушайтесь — наш человек, советский человек!
Сильным движением Рогов протянул руку вперед. В этом движении было нечто схожее с жестом человека на холсте. Но Веденин увидел не сходство, а различие. И невольно, несмотря на всю напряженность своего состояния, почувствовал зависть художника к этой жаркой, живой неповторимости.
— Наш человек!.. О нем мечтали, его предвещали Маркс и Энгельс. Он был чудесной, но далекой мечтой. Сколько смелых, честных жизней было отдано, чтобы приблизить его рождение!.. Этот человек рожден нашим строем, нашим временем. Он уже не далекая мечта — он пришел на землю, живет на ней, трудится. И подумать только, как трудится!
Казалось, пальцы Рогова — крупные, узловатые пальцы мастерового — не только выискивали самые точные слова, но и накрепко подгоняли слово к слову, фразу к фразе.
— Наш человек!.. Это его приветствовал Ленин на первых субботниках. Это он грудью встретил, разбил интервентов. Это он, едва окончив гражданскую войну, поднял хозяйство страны, разрушенное, искореженное. Это он как высшую задачу жизни принял сталинские пятилетние планы. Это он каждый день, каждый час поражает весь мир своим упорством, своим дерзновением в преодолении всех преград. И это к нему обращает Сталин свои слова: человек — прежде всего!.. Да, воистину, наш человек — человек с большой буквы. Но прежде всего — живой человек!
— Но в чем же противоречие между нами, Михаил Степанович? Разве мой замысел...
— Ваш замысел?.. Он представляется мне лишь мечтой о грядущем. Вы изобразили человека, который только еще идет на землю, только еще заносит руку над ней... Но ведь это же не так! Потому и высится наше государство неприступной крепостью, потому враги и ненавидят нас люто, потому и боятся смертельно, что мы живем, что мы в работе, что мозоли с наших рук не сходят, что устали нет в наших руках!
Пальцы Рогова сжались в кулак. Замолк и опять повернулся к холсту.
— И все же не могу согласиться! — воскликнул Веденин. — Мечта, далекая мечта?.. Нет! Сегодняшняя жизнь подсказала мне замысел!
— А по-моему... — Рогов обернулся и окинул Веденина долгим взглядом. — По-моему, это не так. Как бы яснее объяснить?.. Вы взяли от жизни одну лишь мысль, первородную мысль. Но жизни самой не доверились, не пустили ее на свое полотно.
— Другими словами, опять неудача?
— Вы же сами сказали, Константин Петрович, что работа над картиной еще впереди. О какой же можно говорить неудаче?
Рогов помолчал и добавил с неожиданной мягкостью:
— Наш человек прекраснее всякой мечты. Да разве сама мечта не прекраснее, если уже воплотилась в доподлинную жизнь, сделалась нашей с вами жизнью?.. Нет, Константин Петрович, путь вы избрали правильный. Все дело лишь в том, что остановились на дальних подступах. Значит, надо дальше итти. И дальше, и вперед, и смелее!.. Неужели мне ни в чем не удалось вас убедить?
— Дешево стоила бы моя работа, — ответил Веденин, — если бы при первом же возражении я с легкостью мог ее перечеркнуть... Я должен подумать, разобраться. Во всяком случае... Спасибо за откровенность. Что поделать, она иногда бывает горькой... Но жить без нее нельзя!
Зою точно подменили.
