Карате, кстати, тоже имеет отношение к этой теме. Не знаю, какого уровня мастерства достиг в нем Стеблин, но в драке он был хорош. Вообще, он представлял из себя почти вымерший тип художника-воина. Хоть и говорил, что ударить человека ему трудно — как-то преодолевал. В Красноярске он жил в «гостинке», которая была ему и домом, и мастерской. На запад от Урала мало кто знает, что такое «комната гостиничного типа». А это крошечная квартирка без ванны и кухни в панельном доме с длинными грязными коридорами. Скопление таких домов в сибирских городах — всегда район трущоб, где процветает криминал.
«Гостинка» Стеблина была на улице Королева — Королевке, имевшей самую дурную репутацию. Раз Стеблина обокрали — взломали в его отсутствие хлипкую дверь, вынесли музыкальную аппаратуру, еще что-то ценное, а главное — картины. Доброжелатели помогли Сергею установить место обитания воров, и он пошел требовать свои вещи назад. Действовал просто: вышибал плечом двери, а потом бил руками и ногами все, что шевелится. Большую часть украденного ему отдали. С тех пор имя Сереги-каратиста стало на Королевке нарицательным.
…Зависаем в стеблинской «гостинке» уже двое суток. Ночью закончилось спиртное. Выходим на улицу — тогда с ночными ларьками проблем не было. Вдруг Сергей поднимает камень и запускает в чье-то окно, которое со звоном разлетается. Идем дальше. Объясняет мне, что там живут некие его недруги. Позади раздается топот — за нами бегут четыре джигита. Нащупываю в кармане «выкидуху» — а куда без нее: 90-е, Красноярск, Королевка… Серега спокойно разворачивается, даже в стойку не становится, благожелательно смотрит на преследователей.
Те молча и пристально вглядываются в него.
— Ты Стеблин? — наконец, спрашивает старший.
— Ага, — кивает Сергей.
Преследователи поспешно удаляются.
Вернувшись в «гостинку», продолжаем посиделки. Стук в дверь. Сергей открывает и возвращается с бутылкой шампанского — комплимент от давешних джигитов…
Буен он во хмелю бывал и знал за собой это. Писал мне в Питер, что бил каких-то «металлистов», дико при этом хохоча, а потом ему было стыдно. Вскоре бросил пить — совсем, как отрезало. Настолько, что один красноярский врач, с которым он познакомился уже после моего отъезда, восхищался его благонравием, не типичным для представителя богемы.
Он продолжал работать и выставляться. Оставался столь же предан друзьям. По-прежнему жил в «гостинке» — хотя была уже и известность, и заказы, и работы продавались (с московской выставки раскупили половину картин). Почему-то его охотно покупали коммерсанты для украшения офисов — вот уж поистине контрастность… И все равно он щедро раздаривал свои работы — невозможно было похвалить какое-то полотно, оно тут же оказывалось в руках похвалившего. Стеблин стал популярен, его осаждали жаждущие внимания поклонницы, от которых он частенько просто бегал. Сознавал, что Красноярск стал для него тесноват, думал о переезде. Скорее всего, в Питер — Москву не любил, а за границу не хотел. Но иногда мечтал о хижине отшельника где-нибудь в диких Саянах.
Мне жалко, что меня не было рядом с ним в это время — я бы хотел посмотреть на Сережу в зените жизни, перед уходом в неведомое.
У него обнаружили рак мозга, о чем долгое время не подозревали даже самые близкие. Сделали операцию, но болезнь прогрессировала. Парализовало правую сторону тела, были ужасные боли, но он отказывался от наркотиков — хотел до конца оставаться в здравом уме. И все время работал — писал левой рукой. Эти картины больше напоминали эскизы.
«Скоро научусь вырисовывать левой рукой мелкие детали и закончу их», — говорил он.
Но не успел.
Я узнал о его смерти спустя долгое время, от общих питерских знакомых. До сих пор не верю в это. Мне кажется, что он жив, просто где-то очень далеко. Наверное, так оно и есть.