Здравствуй, кровный жеребец сказочный, изумрудный, бирюзовый, лазурный, но такой же смешной и доверчивый, как стригунки рязанских лугов. Сахаром новой песни кормлю жеребенка с рук, слушаю напевное ржанье. А люди везде одинаковы — то дерутся, то воют с тоски. К ним нейди с добротой и правдою: что ни слово, то щерят клыки. Я пришел не гостем желанным к ним на изломе земного дня. Я пришел сюда вечным странником — оседлать морского коня. Унеси меня, жеребец-Каспий, без уздечки, без стремени, далеко-далеко, туда, где не заходит солнце, туда, где не лгут и не предают…2 Когда блеснет месяц — разбойничий нож, я выйду разбойником в потемь дорог. Я душу как ханское злато берёг и брошу бродяге, как нищенский грош. Весь шелк этой ночи персидских долин изрежу ножом моих песен больных…3 Мне легко бросать на ветер злато, как береза осыпает листья. Здесь я буду званым и богатым — как пророк — не для своей отчизны. Мне легко бросать на вешний ветер все слова, что не сберег я для одной… Как моя непрожитая песня, горло жжет восточное вино.4. Гадалка Цыганки и отрока руки сплелись: пылающий клен и седой кипарис. Что книгу судьбы, читает ладонь: «Всю правду скажу, мой яхонт-рубин! Нездешней страны ты первенец сын, в потемках несешь священный огонь. Ты ранен тоской и кличешь убийц. Под горло ножа — как счастья просил! Ты здесь невредим. Убьют на Руси. Но смертью тебе не кончится жизнь. В словах будешь жить, в сердцах будешь жить — безсмертной души псарям не добыть! Небесной страны ты сыщешь ключи…» Монеты не взяв, исчезла в ночи…5 Я лесную Россию увидел во сне. На востоке — тоскую по Лунной Княжне! Полюбил я печалью иную страну, как земную юдоль, как чужую жену. Ночь изрезал ножом моих песен больных — оттого, что судьбы моей нет средь живых. Я лебяжью царевну искал на земле — в меня смехом швыряли, как в юродов-калек. Я нездешнюю лиру безответно искал, вам на дудках пастушьих песни неба сыграл. И тоскую по той, что другим суждена, что еще не была на Руси рождена…<p>Бакинская тетрадь</p><p>* В юность твою я незваной пришла. *</p> В юность твою я незваной пришла. Точно по краешку жизни прошла. Точно по краю ущелья прошла. Время — седая зола. Замерла ночь на гитарной струне. Древний Баку улыбается мне. Дымный закат догорел в тишине. Каспий вздыхает во сне. Мальчик-волчонок — пронзительный взгляд — этой тропой шел полвека назад. Помнят деревья, и камни не спят, помнит бакинский закат. Город, печальный и мудрый старик, помнишь ты ломкого голоса крик, парня с гитарой таинственный лик, помнишь бессмертия миг.<p>Лорелея</p>
