Петр приложил палец к губам и покачал головой, чувствуя, что совершает самый идиотский поступок в своей жизни — вероятно, идет ловить своего первого в жизни преступника в компании безнадёжно беременной, накачанной наркотиками и крайне болтливой тётки. Да ещё со всеми признаками энцефалопатии…
— Что?
Юноша тряхнул головой. Он и не заметил, что свои опасения высказал вслух. Впрочем, отсутствие машины его немного взбодрило. Он трусцой двинулся вдоль бетонной обшарпанной стены здания, приседая под чёрными провалами бывших окон, а затем приподнимаясь и осматривая неприглядную внутренность. Ничего примечательного. Усыпанные мусором бетонные полы, сгнившие обрушившиеся стеллажи, покосившиеся раковины, пустые медицинские шкафы с битыми стеклянными дверцами.
Когда они обошли почти все здание и ни в одном из окон не увидели ничего интересного, Пётр расслабился и разжал отчаянно вцепившуюся в застёжку кобуры руку.
— Нет там…, - начал было он и внезапно умолк, таращась внутрь. Нина, в силу роста не дотягивающаяся макушкой даже до подоконников, всецело полагалась на своего спутника и жадно ловила любые изменения на его лице.
— Что? — жарко зашептала она, — Что ты видишь?
Пётр почти пожалел, что увидел. Так хорошо, так удобно было бы не увидеть. Посмотреть сейчас на пузатую тётушку с усталым снисхождением, дескать, я сделал, всё, что мог. А теперь бегом в больницу — рожать!
— Там… люк в подвал. И лестница рядом валяется.
Нина отпихнула его и побежала, тяжело — по-утиному — переваливаясь с ноги на ногу. Полицейский чертыхнулся и поспешил за ней. Следующий проём оказался дверным. Не задерживаясь в широком, уставленном ржавыми каталками коридоре, они быстро нашли нужное помещение.
Многоярусные глубокие ниши в стене с покосившимися, распахнутыми дверцами, обитый облупившимся кафелем стол с дыркой сливного отверстия в ногах и деревянной поставкой в изголовье, похожей на половинку средневековой, пыточной колодки.
Хорошо очищенный от мусора пятачок по центру являл взору крышку люка. Рядом лежала длинная, сваренная из толстой арматуры лестница. Не сговариваясь, они синхронно опустились на пол и прижались ушами к пыльным плиткам.
— Там кто-то есть! — возбуждённо вскрикнул Пётр и, подскочив, потянул на себя скобу-ручку. Стылое, серое помещение тут же огласилось криками и плачем, словно он открыл дверь в Преисподнюю.
Не успел он толком пристроить лестницу, как Нина почти скатилась по ней, проигнорировав его предостерегающий окрик. Нога соскользнула с последней ступени, и она растянулась на полу. По бёдрам тут же плеснуло тёплой влагой, но она едва это заметила и подползла к клеткам, просовывая пальцы между прутьями, касаясь по очереди своих цыплят и жалея только о том, что не может коснуться их всех одновременно.
Мишка от переизбытка чувств даже плакать не мог и только икал, высунув наружу худую ручонку и цепляясь за подол материнского пальто.
— Сейчас мы вас вытащим, — Нина ласково дотронулась до его бледной щеки, потом оглянулась на Петра, который трясущимися пальцами тыкал в телефон.
Телефон, впрочем, был абсолютно бесполезен здесь, в подвале. Надо идти в машину и вызывать подмогу и скорую по рации. Он растерянно глядел на женщину, прилипшую к клеткам. До неё пока не дошло, что одного ребёнка не хватает. Надо было прямо из больницы вызывать ГБР и отправлять её по адресу их проживания. Скорее всего, чертов извращенец все это время был там, с девочкой. Ведь ясно, что он не потащил бы её средь бела дня мимо предподъездных старух… Но кто бы знал, что вся эта чертовщина окажется правдой?!
Что делать? Освободить детей, вывести в людное место, а потом… Он оглядел навесные замки. Без инструментов не обойтись, а подвал, как назло, сиял чистотой и даже каким-то своеобразным, извращённым уютом.
— Нина Сергеевна, мне придется ненадолго оставить вас. В машине болторез. Без него никак… Заодно доложу начальству.
Он не стал дожидаться её реакции и торопливо взлетел по лестнице.
— С нами порядок, ма, — произнес Сява после некоторого молчания, — Ты лучше… этой помоги. Ей болторез не нужен…
Нина непонимающе уставилась на сына, а потом развернулась и посмотрела в зияющий чернотой угол. Казалось, даже тусклый свет настольной лампы боязливо жмётся, не решаясь осветить его.
Она поднялась, и по ногам тут же потекло. Живот окаменел, но почти сразу расслабился.