Александр был взбешен до крайности, Наталья видела это. Его чувства выдавал не голос, не выражение лица, а чуть неровная походка и неоправданная резкость движений. Он ходил по комнате, переставляя попавшиеся на глаза предметы:
— Я предупреждал…
— Но это была она.
— Во-первых, ты могла ошибиться. Во-вторых, даже если это она, нас должно волновать только то, как наша вещь попала к посторонней женщине. Но мне на это наплевать! Танюшка могла потерять эту куклу. Могла подарить подружке. В конце концов, на похоронах было много народу и кто-то мог позариться на дорогую игрушку. Это гнусно, но каждый живет, как умеет. Не сходи с ума. Сегодня ты бросаешься на незнакомых людей, а завтра? Завтра – что? Возьми себя в руки.
— Это не месть. Пойми, я не хочу, чтобы гибли маленькие доверчивые девочки. Надо спасать тех, кто еще может уцелеть. Это наш долг – твой и мой. Ты обязан помочь мне!
— Это – бред.
— Теперь я знаю район, где они живут. Я обыщу его весь. Ах, как мне нужна твоя помощь! Вдвоем дело пойдет быстрее. Но я и одна загляну в каждый двор, в каждую квартиру. Если надо я обойду весь город. Я найду и убью ее. Она не уйдет!
Наталья искала. Она исходила все расположенные неподалеку от метро кварталы, выспрашивала, выведывала и все чаще чувствовала косые взгляды, брошенные ей вслед. Ее считали безумной, но она продолжала поиски. Так прошла зима. Больше всего Наталья боялась, что девочка живет не здесь, а где-то в новостройках, куда надо добираться на автобусе.
В этом дворе она бывала уже не раз. Качели, поломанная песочница, чахлые кустики сирени вдоль легкой ограды… Щебет ошалевших от весны воробьев… Три девочки, сидящие на скамейке… Расположившиеся неподалеку три бабушки, приглядывающие за ними… И — ОНА…
Безмятежно светило солнышко. Посохший асфальт уже был испещрен незамысловатыми рисунками и надписями, сделанными цветными мелками. Но покой светлого весеннего дня был обманчив. Наталья сердцем чувствовала приближение грозной непоправимой беды. Первым ее желанием было подбежать к девочке, вырвать из рук куклу и с силой швырнуть
ее об асфальт. Но что-то останавливало ее, что-то подсказывало – так кукла не умрет. «Главное – забрать ее у детишек. Я выхвачу ее и убегу. А потом, позже, без помех уничтожу. Уничтожу правильно, как надо» — решила Наталья.
Не успела она сделать и шага, как заинтересовавшиеся чем-то девчушки стайкой воробышков вспорхнули с лавки и побежали в другой конец двора. Кукла осталась одна. Бабульки с подозрением посматривали на женщину, неприкаянно стоящую посреди детской площадки. Медлить было нельзя.
Потрепанный, видавший виды «Жигуленок» без номеров, со страшным грохотом пронесся по дорожке — подростки, набившиеся в машину, восторженно орали, довольные выпавшей им возможностью порулить. Наталья поняла: вот она – смерть. Машина собьет девочку. Кукла сидела на скамейке и следила за происходящим. Подмигнула Наталье. Куда бежать – к ней или к девочке? Наталья решила – сначала надо обезопасить ребенка, а потом заняться этим исчадием ада.
«Жигуленок» делал второй круг. Наталья бросилась к девочке. Поскользнулась на не успевшем растаять ледяном бугорке, упала и невольно толкнула девчушку под колеса бешено ревущего автомобиля…
Наталья очнулась. Толпа. Возгласы. Солнце, бьющее прямо в глаза…
— Она толкнула ее. Подбежала и толкнула.
— Она давно здесь бродила. Высматривала.
— Маньячка…
— Сумасшедшая…
— Убийца! Убийца!
Наталья приподнялась на локте – сквозь толпу разглядела скамью – пустую. Кукла исчезла. Мрак вновь опустился на сознание Натальи.
Рождение Куклы
— Почему не я? Почему?!
Маленький гробик на широком столе темным айсбергом возвышался посреди комнаты. Оплывшие свечи едва освещали просторное помещение, стены которого скрывали добротные полки резного дуба. На полках сидели куклы. Множество барышень в нарядных пенно-кружевных платьицах с завитыми локонами и румяными щеками смотрели на гробик. В их стеклянных глазах жили крошечные язычки пламени оплывших свечей. Русоволосая женщина, кутаясь в темную шаль, бессвязно шептала сетованья и мольбы. Иногда ее голос возвышался до крика:
— За что? Маленькая, хрупкая, росточек, вырвавшийся из плена на солнце… За что? За что? Я жила, я грешила, почему же она — невинное, святое создание?
В гробу лежало детское тельце. Лицо девочки скрывал платок, из-под которого выбивалась прядь нежных, похожих на
застывший солнечный свет волос. Из мрака, неподвластного маленьким перышкам пламени, бесшумно выступила фигура в черном одеянии:
— Даже не спрашиваю – ты с радостью умерла бы вместо нее, Элизабет. Но смерть одного редко воскрешает другого. Хотя всегда найдется хитроумный способ поставить все на свои места…
— Ты странно говоришь, — женщина подняла сияющие от непролитых слез глаза, — ты не монахиня. Монахиня сулила бы моей доченьке блаженство там…
— Кто верит в это теперь? Век девятнадцатый – век просвещенья и науки. Средневековье обратилось в прах и хлам.
— Ты не монахиня! Меня не обманешь. В твоем лице нет кротости, в глазах горит неукротимый огонь, а слова лукавы. Ты служишь не богу!
