— Две штуки? Почему так мало? — удивился Жан-Поль. — Будто не знаешь, что оптом выходит дешевле. Так и разориться недолго! Тем более у нас полно заготовок, могла бы и дома что-нибудь подобрать.
Элизабет положила руки на плечи мужа, виновато улыбнулась, глядя ему в глаза:
— Жан-Поль, пожалуйста, давай прежде сделаем только одну отливку. Я не очень уверена, что все получится, как надо.
— Эх, Элизабет, Элизабет! Не стоило тебе сейчас заниматься работой. Одна отливка – ничего себе! О чем ты думала? Не получится… Э… — он хотел стереть со щеки жены слезинку, но спохватился, опустив перепачканную белой пылью руку. — Только не плач. Я все сделаю, как хочешь. Обещаю.
Жан-Поль сдержал слово. Только однажды наполнил он жидкой глиной гипсовую форму, и только одна головка вышла из ее разомкнутых створок. Минуло довольно много времени, прежде чем отливка высохла и стала пригодна для обжига. И вот, наконец, ее вместе с другими отливками положили в печь, и мастер развел огонь. Потом печь остывала… Все это время, казавшееся Элизабет, нескончаемым, она не находила себе места. Ночами Элизабет почти не спала и, просыпаясь, Жан-Поль слышал ее тихое бормотание. Но он только до боли сжимал кулаки, не позволяя себе думать о постигшей их беде. Больше всего Жан-Поль боялся, что жалость захватит его и утянет в трясину отчаянья.
Элизабет знала – печь уже остыла, как знала и то, что муж будет выгружать ее не раньше завтрашнего утра. Жан-Поль
был нетороплив и предпочитал лучше помедлить, нежели поспешить. И хотя его не было дома, и никто не мог воспрепятствовать ей, Элизабет крадучись, будто делала нечто недозволенное, на цыпочках прошла в мастерскую. Аккуратно разобрав штабель лежавших в печи заготовок, она отыскала ту единственную, о которой думала все это время. Элизабет жадным, придирчивым взором осмотрела головку – ни трещинки, ни изъяна не было на ее безупречной поверхности. Радость озарила лицо женщины. Но вот она вновь нахмурилась, вспомнив о чем-то. Затаив дыхание она прислушалась, стараясь уловить каждый шорох, доносившийся в мастерскую – в доме царила тишина. Убедившись, что поблизости никого нет, она смахнула со стола разобранную гипсовую форму. Ту форму, в которой и была сделана единственная, столь дорогая для нее отливка. Элизабет присела, осматривая лежавшие на полу осколки, и для верности разбила их на более мелкие кусочки, превратив форму в месиво белых гипсовых крошек. Потом она уничтожила глиняную модель.
Жан-Поль вернулся к обеду. Завершив трапезу, супруги спустились в мастерскую, и тогда Элизабет поведала мужу, что, якобы, случайно разбила форму, взявшись переделывать стоявшую неподалеку от нее скульптуру.
Да… — пробормотал Жан-Поль, рассматривая валявшееся на полу осколки, — этого не восстановишь. Отливка хотя бы не треснула?
— С ней все в порядке, я как раз собираюсь заняться ей.
Со дня смерти дочери голос Элизабет еще никогда не звучал так радостно и беззаботно.
Элизабет утратила всякий интерес к лепке и больше не спускалась в керамическую мастерскую. Все время она проводила в зале, стены которого занимали полки с куклами. В этом помещении обычно трудились обе швеи, изготовлявшие туловища и одежду кукол, но теперь Элизабет распустила мастериц по домам, желая работать в одиночестве.
Стол, на котором не так давно стоял гробик, занял привычное место у окна и его поверхность скрылась под ворохом разноцветных лоскутков, обрезков кружев, тесемок, выкроек, мотков ниток… Отворив дверь ногой, в зал вошел Жан-Поль – его руки были заняты коробкой, из которой торчали растопыренные детские ладошки и пухлые пяточки. Элизабет даже не обернулась на шум. Ловко орудуя крючком, она закрепляла на ажурной шапочке тонкие, почти невесомые прядки волос, похожие на застывшие лучи солнечного света.
— Чьи это волосы? — поинтересовался Жан-Поль. — Неужели…
Да, дорогой. Это волосы нашей Камиллы, — глаза женщины были полны странного сияния, делавшего их одновременно невинными и лукавыми.
— Так вот зачем ты срезала локоны! По-моему ты поступила неверно, Элизабет.
— Это память о нашей дочурке.
Только после слов жены Жан-Поль будто прозрел – головка, стоявшая на столе, та самая головка, над которой он недавно работал, была похожа на его безвременно умершую дочь! Только теперь он узнал в фарфоровом личике дорогие черты.
— Господи… — он перекрестился.
Жан-Поль ушел. Элизабет, крадучись, подошла к комоду и извлекла из него шкатулку – ящичек черного дерева с полустертой временем резьбой. Куклы, восседавшие на полках, одобрительно закивали головами. Женщина поставила шкатулку на стол, извлекла из-за пазухи маленький ключик, висевший у нее на шее вместо креста, повернула его в замочной скважине. Элизабет взяла в руки фарфоровую головку и осторожно сняла ее верхнюю часть, которую Жан-Поль, как и обычно, сделал съемной. Так он поступал для того, чтобы получить возможность закрепить стеклянные глаза
