— Извини меня, — забираюсь на Матвея, приближаюсь к его губам и растворяюсь в терпко-робком поцелуе на несколько секунд. — Дорогой, я подумала... Как считаешь, мы готовы завести ребенка?
Матвей цепенеет подо мной.
— Ты этого хочешь? — низким шепотом спрашивает он.
Я тушуюсь с ответом.
— Надеюсь, что еще, по крайней мере, способна на это.
— Я пока не думал о… в смысле… после Ксюши прошло не так много времени, — рассеянно молвит Матвей, стараясь звучать как можно мягче.
Я испытываю какую-то толику облегчения из-за того, что не только у меня воздух застревает в легких при одной мысли о ком-то новом в нашей семье помимо нее в роли всецело-обожаемого и любимого маленького сорванца.
Может, я тороплюсь.
Может, горе в нас с мужем пока не готово освободить место для другого ребенка.
— Хочешь прокатиться со мной, окрестности посмотреть? — набрасывая на плечи куртку цвета хаки, спрашивает папа.
Недолго думая, я соглашаюсь и обнуляю время, проведенное в безвылазном режиме. Последние три дня носа из домика высунуть не решалась. Сутки длилась сильнейшая на моей памяти пурга, да так, что дальше вытянутой руки ничего не разглядеть, поэтому выходить на улицу было опасно. А на следующие сорок восемь часов по области объявили «красный» уровень опасности в связи с беспрецедентными погодными условиями, парализовавшими движение не только здесь, но и во многих других регионах.
К сегодняшнему утру папа привел в порядок крыльцо и подъездную территорию, работая лопатой в поте лица с половины пятого, и после быстрого обеденного перекуса моим борщом на говяжьем бульоне вновь взялся за верхнюю одежду.
— Утепляйся как следует, и выдвигаемся, — распоряжается он, хлопая за собой входной деревянной дверью.
Поверх своих двух свитеров я надеваю еще шерстяную кофту, позаимствованную из его гардероба. Первые кое-как удается заправить в штаны, а последняя — папина — висит на мне балахоном, неплохо маскируя бугры одежды. Четыре пары теплых носков, отцовская шапка ушанка и старая, в некоторых местах объеденная молью мужская дубленка в сочетании с гигантскими валенками на несколько размеров больше великолепно справляются с уничтожением образа современной московской женщины, превращая меня в чудище лесное. Можно сказать отцу, что хищников будем отпугивать моим видком.
Чистый морозный воздух пронизан свежестью. Я стараюсь дышать осторожно, маленькими глоточками, чтобы не поперхнуться колючей стужей, обжигающей лицо. Тишина, прерываемая лишь потрескиванием снега под моими ногами, наполняет пространство особенным звучанием. Лучи солнца озаряют снежные покровы переливающимся мерцанием, словно бриллиантовой россыпью.
— Как тебе образ дремучей кольской матрешки? — показываюсь папе во всей красе, медленно оборачиваясь вокруг своей оси, чтобы он как следует оценил мой модный лук.
— Во, — с низким, гулким смехом поднимает вверх большой палец. — Ладно, погнали, красавица моя.
Он ловко седлает большого и красного в белую полоску железного зверя, в то время как я едва вскарабкиваюсь: успешно с четвертой попытки. Обнимаю отца покрепче, и мы трогаемся с места. Мотор ревет, разрезая тишину густой пущи. Скользим плавно, словно по спокойной водной глади.
Лес, облаченный в белую одежду, шепчет свои тайны, ненавязчиво приглашая исследовать затаенные уголки. Наш путь пролегает через снежные поляны и дремучие чащобы. На сложных отрезках маршрута передвигаемся потихоньку, а на просторах разгоняемся так, что вверх взметаются столпы снега, и во время взлетов на заледенелых рытвинах душа стремится в пятки.
Папа снижает скорость, завидев вдали — приблизительно в пятидесяти метрах — вкрапления красного на безупречно-белоснежном полотне. Через несколько секунд глушит мотор и достает из внутреннего кармана черный бинокль.
— Тц, волчары… — с досадой клацает зубами.
— Что там?
— Оленя молодого рвут. А я ружье не взял…
Я теснее жмусь к отцу.
— Много их? — щурюсь, пробуя разглядеть хищников.
Папа протягивает мне бинокль.
Крупные дикие звери со светло-серым мехом, позволяющим им сливаться с окружающей средой, вгрызаются клыками в несчастное животное, которое не подает признаков жизни. Пять хищников в составе стаи облепили оленя со всех сторон, потроша брюхо, бедра, шею… Зрелище не из приятных.
Я возвращаю папе бинокль, дыхательной гимнастикой унимая поднявшуюся по пищеводу тошноту.
— Пожалуйста, давай уедем отсюда.
— Нынче борзеют волчары, все ближе и ближе к населенным пунктам подбираются, — бормочет мысли вслух.
— А мы далеко от дома?
— Километров на тридцать отдалились. Не переживай, дочка. До нас зверье не доберется.
Надеюсь…