— У меня есть дочь, не поймите меня неправильно. Если с ней что-то случится, мне конец, а если кто-то причинит ей вред… Но Эрик Клэптон поет так, будто познал все печали мира, хотя, как нам известно, это далеко не так. Парень все еще на коне! Он жив и здравствует! У него есть жена и огромный курорт на Багамах, или что там у него, и позвольте я вам расскажу кое-что о блюзе. Блюз — это боль. Он не водится на Багамах. Только в темных подворотнях. Настоящий блюз выворачивает душу. Поверьте, уж я-то знаю.
Вполне очевидно, что, будь Фил убит горем, у него не осталось бы желания выкаблучиваться. Он всего лишь включил режим плаксивого слюнтяя. Фальшивый Джей написал ему сообщение, спросил, как дела, и получил грубый ответ: «Без обид, чувак, но когда заведешь семью, поймешь, сколько времени на нее уходит. Я недоступен. Сочиняю».
Меня беспокоит, что вы остаетесь под одной крышей, однако ты права. Он — отец Сурикаты, и нужно время. Зато я не убил его, Мэри Кей. Ты так сильно меня любишь, что не пришлось его убивать. Ты сама покончишь с Филом, поэтому я залег на дно, набрался терпения и слушаю все, чем ты со мной делишься. Ты продаешь дом, звонишь агентам по недвижимости и каждый день произносишь слово на букву «р».
Самое смешное в том, что мне в итоге помогла Меланда. Мы с ней тянули друг друга назад. Может, если б она не переехала… я никогда не решилась бы на развод.
Говорила с адвокатом из города. Он считает, что управится быстрее, чем та другая женщина, к которой я обращалась; а еще у него конфеты вкусные.
Мы вместе, и ты принесла мне конфет из офиса адвоката по разводам, тайком положила их в мой рюкзак, потому что — секрет. Мы с тобой — секрет. Я кладу в рот красно-белый леденец и, не надев куртку — день ото дня становится теплее, будто мать-природа так взволнована, что не может заснуть, — выхожу из дома. Мы проводим вечер порознь — тебе надо иногда видеться с друзьями, однако остров маленький, а я человек неугомонный. С отличным сексом приходит энергия, поэтому я гуляю; прохожу мимо ресторана «Одиннадцать», и разве я виноват, что там столько окон? Разве я виноват, что между нами электрические разряды такой силы? Ты видишь меня, ловишь мой взгляд и машешь мне рукой; мы больше не переписываемся — наши встречи слишком хороши, мы не хотим терять свою особую связь — так что тебе придется ждать до следующего дня, чтобы рассказать мне о своих чувствах. Ты перегибаешься через стол.
— Молния. — Это ты обо мне. — Когда ты прошел мимо… словно мое тело, и разум, и душа… Наверное, не стоит мне откровенничать, но я не могу молчать, не могу ни о чем больше думать.
Я был прав. У нас всеобъемлющие, всепоглощающие абсолютношения. Впрочем, нам не нужны дурацкие ярлыки и названия.
— Я всю ночь глаз не сомкнул.
Ты улыбаешься.
— Не может быть. Наверняка хотя бы вздремнул. Все говорят, что не сомкнули глаз, когда поспали пару часов.
Вот за что я тебя люблю.
— Ладно, я не спал большую часть ночи; просто сидел на диване и в буквальном смысле ничего не делал, только думал о тебе… — За исключением того, что слушал твоего мужа по радио. — Однако, признаю, с четырех до шести… воспоминания немного размытые. Вероятно, задремал.
Ты расплываешься в улыбке.
— Хорошо, — говоришь, — потому что я тоже спала пару часов, и мне нравится, что мы с тобой синхронизировались, мистер Молния.
Все это не просто мое воображение. Эдди и покойная Уитни сияют для нас, а ты не можешь ко мне прикоснуться, не сейчас. Ты машешь мне рукой — возвращаешься к работе, а день длинный, как бесконечный тротуар, и в голове пульсирует: «Славься, Пресвятая Дева Мария», — потому что ты моя истинная спасительница и причина, по которой я буду в прекрасной форме, когда сын решит меня найти. Причина, по которой я впервые в своей гребаной жизни предвкушаю, что будет дальше. Твори добро — и добро к тебе вернется: приближается вечер, у Оливера заканчивается свободное место в квартире, а ты желаешь мне благополучно добраться домой, словно существует какая-то опасность, словно хоть что-то может мне сейчас навредить.
Наконец наступает ночь. Я иду гулять по Мэдисон — теперь я вижу все иначе, представляю, как мы сидим в том кинотеатре под открытым небом и в той закусочной, бродим по этим улочкам, — пока ноги не начнут гореть адским огнем. Подхожу к библиотеке, к нашему любимому месту в саду — что ж, Мэри Кей… Дверь на цокольный этаж открыта. Ты ее не заперла. Я вхожу, а ты, как и обещала, на красном ложе.
Обнаженная.
Ты хочешь, чтобы я положил одну руку тебе на шею, а другая — над твоей мураками, не на ней, пока нет, и тишина оглушает, у нас любовь и секс пополам, а когда мы заканчиваем, лежим без сил. А затем пора поиграть.
— Итак, — начинаешь ты, — нам нужны бензопилы.
— И грузовик.
— И тележка.
— Несколько тележек, Мэри Кей. Оно же огромное.
Наш план: украсть красное ложе. Я крепко тебя обнимаю.
— Знаешь, что такое светские гимны?
Ты уткнулась носом мне в грудь, и твои волосы — словно шарф, одеяло, божественное тепло.
— Религиозные песни, которые не совсем о религии?
— Да.
— Тогда знаю.
