— Хотела бы я понять, что Номи нашла в этом Клиболде…
— Ты помнишь, с чего началось ее увлечение?
Ты вновь вздыхаешь.
— Я раньше часто шутила, мол, Ганнибал Лектер — мой книжный любовник, поэтому на конкурсе худших в мире матерей возьму первый приз. Бывает, среди ночи я вдруг всполошусь… Хочу тащить ее к психотерапевту, как-то вмешаться. А утром тревога отступает… Вероятно, надо было что-то предпринять, но я надеялась, что само пройдет.
— Не волнуйся, — говорю я. — И не забывай, что она твоя. Ты ее создала. — Так же, как я создал своего сына. — Ты права, доверяясь утру. Ночь умеет нагнетать обстановку.
Ты говоришь, что я стал бы хорошим папой, и я действительно хороший папа, а ты смеешься.
— Постой… Кажется, песня повторяется?
Ты так сильно в меня влюблена, что даже не обратила внимания на музыку, и я говорю тебе, что ты странная, а ты говоришь, что я увлекающийся.
Песня заканчивается и тут же начинается снова, публика аплодирует, и я почти слышу сотни огней, сияющих в темноте зала, и первые ноты в тишине, несколько восторженных голосов, и люди подпевают, и мы тоже поем, по-своему, нашими телами, которые мы уже выучили наизусть.
Прошло три с половиной недели нашего сериала «Офис: Тайна». Я стою на четвереньках, чищу красное ложе, а ты в метре от меня, одетая. В колготках. Рабочая атмосфера. А вот прошлой ночью ни о какой работе и речи не шло!
Ох, Мэри Кей, я читал о таком сексе и думал, что испытал такой секс, но я ошибался. Твоя мураками — мое любимое место на планете. Твой обычный пучок уступил место хвостику — тебе хотелось как-то выразить новую любовь, хотя мы пока держим все в секрете, а нет в мире ничего веселее, чем славный, сочный секрет.
Я выхожу на улицу и направляюсь в «Старбакс», и у меня на хвосте Оливер. Ж-ж-ж. Муха.
— К твоему сведению, — говорит он, — прелюбодеяние в публичной библиотеке запрещено.
Я не из тех, кто любит трепаться, однако и Оливер не идиот. Хороший друг всегда заметит, что тебе перепало.
— Ну так вызови полицию, Оливер. Или арестуй меня сам. Можешь? Или мы только играем в «Полицейскую академию»?
Он останавливается.
— У нее ведь есть муж.
— И он спал с ее лучшей подругой. — Кажется, на Оливера мои слова не произвели должного впечатления. — Он спал с ее подругой десять лет.
— Какая гадость, — говорит он. — А ребенок? Девочка знает?
— О романе на стороне? Конечно нет. Оливер, все нормально. Они ссорились годами. Дочь скоро уедет в колледж…
До меня вдруг доходит, Мэри Кей. Пришла весна, моросит дождик, но у дождя есть предназначение, и распускаются цветы, и мы с тобой на правильном пути.
— Если муж пронюхает, он тебя убьет…
— У него кишка тонка. И женщина, с которой он спал… Ну, ты же ее знаешь. Вроде как.
Мне нравится время от времени напоминать Оливеру о том, что он видел ночью в лесу, и тогда у него почти идет пар из ушей, как у мультяшных персонажей. Он начинает шагать. Хочет показать мне, кто тут главный.
— Зря ты так думаешь. Я слушал песни его группы, друг мой; в них много насилия.
— Верно, он же музыкант. У него проблемы с наркотиками. Убить он может разве что себя.
Оливер зевает.
— Ладно, — говорит он. — Я отправил тебе ссылку на несколько стульев «Имс».
— На кой тебе столько стульев?
Оливер обезврежен, и я иду в «Старбакс»; покупаю через приложение дурацкие стулья, покупаю себе фраппучертичино. Все наконец закрутилось. Твой крысиный муж перебрался в гардеробную и спит на одеяле — ты даже не выдала ему матрас, ведь он трахал твою подругу. Нам нельзя торопиться из-за твоей Сурикаты, однако очень скоро вы с крысой будете как Бренда и Эдди из песни Билли Джоэла — разведены!
Вы правда разводитесь и начали жить в разных комнатах, чтобы Номи привыкла к мысли о вашем расставании. Ты спокойна, потому что дочь восприняла новости без истерик: «По ее словам, давно было ясно, к чему все идет, и ей в каком-то смысле повезло, а вот для меня развод родителей когда-то грянул как гром среди ясного неба», — и я счастлив за тебя, за Сурикату, за нас.
Фил — ожидаемо — ведет себя неспортивно. Ты сказала, что вечер кино стал последней каплей, и он вернулся к своей «Блюзофилии». Прошлой ночью несколько часов разглагольствовал о Кортни Лав — мол, ей место за решеткой, она же убила Курта — и, судя по звонкам в студию, достал даже своих филистимлян.
Фил, мужик, включи уже чертову музыку.
Фил, если б миром правила справедливость, ты уже составил бы Курту компанию. Поставь «Острые шестерки».
Фил, когда ты уже выпустишь новый альбом?
Игнорируя просьбы и намеки, он продолжал рыть себе яму, кляня Эрика Клэптона за текст песни «Tears in Heaven», потому что в ней потеря ребенка выставляется единственной большой бедой в жизни. Ох, ты бы его только слышала, Мэри Кей…
