— Он в самом деле был потрясающим… — Да брось, Мэри Кей. — Никто этого не осознает, но Фил отказался от карьеры ради семьи. — Вранье. Он не уживался с парнями из группы и больше не мог выдавить из себя ни одной песни. — Он был прекрасным отцом, возил нас в Сиэтл по выходным… — Снова ложь. Фил бежал побренчать на гитаре, пока вы с Номи покупали безделушки. Ты высмаркиваешься в салфетку. — Я должна была это предвидеть.
«Нафталина» обнимает тебя старушечьими руками, ты снова плачешь, а я чувствую себя виноватым за свою резкость. Терять близких нелегко, но, господи боже, Мэри Кей, тебе впору как следует разозлиться. Да, зависимость — болезнь, однако он был мужем и отцом, и вместо того, чтобы обратиться за помощью и позаботиться о себе, остаться в живых ради дочери, просто спрыгнул с повозки. Ты уходишь «припудрить нос» (неудачный выбор слов, учитывая обстоятельства), еще больше заливаясь слезами. Суриката застыла, сидя на диване. Уставившись на тебя. Она не плачет. Не позволяет себе плакать, иначе ты не успокоишься. Я беру еще один кусок пиццы, на этот раз побольше, складываю его пополам и запихиваю в рот.
Гномус толкает меня локтем в бок.
— Как жизнь? Куда пропал? Давно не видел тебя в зале.
Чертов Гномус. Мы же на гребаном поминальном обеде, а он опять о своем кроссфите. Берет стебель сельдерея и начинает им хрустеть.
— Не рискуй здоровьем, — говорит он. — Не то кончишь, как Фил.
Черствость этого болвана поражает, и я вынимаю изо рта кусочек красного перца.
— Всего лишь одна маленькая пицца.
— А ты когда-нибудь пробовал? — спрашивает он. Затем понижает голос до шепота. — Ну, героин.
— Нет, — говорю я. — А ты?
— Ни за что. — Его передергивает. — Не понимаю… Неужели люди не слышали об эндорфинах? Они что, не знают о существовании секса?
Худшие слова, которые можно произнести на поминках, однако Гномус напомнил мне о том, что еще три дня назад, в другой жизни, я наслаждался счастьем и сексом с тобой. Оглядываю комнату — ты еще не вернулась, а раньше ты никогда не уходила, не сообщив мне, где тебя искать. Ты пересекла комнату, будто меня не существует, будто хочешь, чтобы меня не существовало. И Суриката исчезла — тоже ушла. Я беру пластиковый стаканчик с вином.
— Точно, — говорю, уже усвоив урок и не желая тратить время на пререкания с упрямым ослом. — Пойду подышу свежим воздухом.
Тебя нет в уборной, а подняться на второй этаж я не могу, мы всё еще секрет, хотя со времени побега из Форт-Уорда ты меня даже не целовала, и я выхожу через боковую дверь на улицу — вдруг ты куришь. Ты когда-то курила заодно с крысой.
— Привет.
Это Суриката, и вот она-то курит, размахивая трубкой.
— Номи, — говорю, — вопрос глупый, но все же: как ты?
— Как будто по башке шарахнули. А вы?
Я отхлебываю вино, она тоже тянется к стаканчику; Номи несовершеннолетняя, однако недавно впервые увидела мертвеца, поэтому я отдаю вино, и она выпивает его залпом — слишком много, слишком быстро.
— Ваши родители живы?
— Честно говоря, не уверен.
— Что они такого натворили, что вы даже не интересуетесь?
— Им до меня нет дела.
Она кивает.
— Тогда пусть идут к черту.
— Нет. — Я хороший Джо, сочувствующий Джо. — Раньше я тоже так думал. А когда взрослеешь, уже не испытываешь ненависти ни к кому, даже к своим дерьмовым родителям. Все делают то, что в их силах.
Номи кашляет. По-прежнему не умеет обращаться с трубкой, по-прежнему нет друзей. В доме я насчитал всего двух тинейджеров: одна пришла с родителями, а другая — чтобы тайком лакать вино.
— Глубокая мысль, Джо.
— Не очень-то, — говорю я.
Меньше всего я хочу, чтобы твоей Сурикате приходилось сегодня, во второй худший день ее жизни, строить из себя благовоспитанную девицу. Видишь, Мэри Кей, — вот бы ты и правда меня сейчас видела. Я как Джек Николсон в фильме «Язык нежности». Подхожу твоему ребенку и готов стать ей отчимом. Готов ей помочь. Она кладет свою трубку в пустой цветочный горшок, зевает, потягиваясь, а потом начинает хохотать. Я не смеюсь за компанию, но и не осуждаю, и она складывается пополам от смеха («Я сейчас описаюсь!»), а я говорю ей, что это естественно, это нормально.
Номи закатывает глаза и фыркает.
— Ну да, как же.
— Я серьезно. Терять близких нелегко. Твоя мама знает.
Мы слышим шаги, дверь открывается. Гномус.
— О, так вот где самое веселье, — говорит он. Пытается разрядить обстановку, остолоп, боится показать истинные эмоции. Номи не улыбается в ответ на его шутку, и он ее обнимает. — Соболезную тебе, Номи. Я знаю, что он любил тебя больше всего на свете.
За исключением героина, звука собственного голоса, женского языка, лижущего филеденец, и своей музыки, — однако эти похороны ради тебя. Они всех выставляют дураками, особенно дураков. Номи похлопывает его по спине.
— Спасибо, дядя Шеймус.
Гномус отстраняется, как и положено, поскольку никакой он ей не дядя, а девушке нужно личное пространство.
