Ты не прикасаешься ко мне. Не смотришь в глаза. Ты — зомби со вторым рядом зубов, и это зубы Фила, вечное напоминание о нем. Однако я буду терпелив. Я знаю, каково потерять человека, который тебе не подходил. Знаю, что тебе больно. И все же боль не дает тебе права причинять боль мне, но я не стану сейчас тянуть одеяло на себя.
В отличие от твоей дохлой крысы, я сильный человек. Более того, я хороший человек, который может поставить твои интересы выше собственных и принять тот факт, что ты переживаешь смерть Фила гораздо тяжелее, чем я. Ты теперь вдова. У тебя новый титул, и я тоже готов убить крысу за то, что он с нами сделал. Его парни заканчивают играть единственный написанный Филом хит, и аплодисменты громкие, нарочито громкие. Ты начинаешь плакать, закрываешь за собой раздвижную дверь, оставив меня на веранде одного, и если б ты связывала будущее со мной, то не закрыла бы эту дверь.
Я ушел домой. Выкарабкался. Я слушал Принса и немного Шинейд[32], терпел пятнадцать дней и семь часов — от тебя ни слова. Думал, все кончено, — но обманулся, лучшим из возможных способов. Ты позвонила в четверть второго ночи, плакала, и я позволил тебе выплакаться. Вскоре ты заговорила о родителях Фила («Они всегда относились ко мне так, словно я недостаточно хороша, и теперь винят меня»), потом снова плакала («Это я во всем виновата»), потом разозлилась («Как он посмел так поступить с Номи?»), потом опять корила себя («Надо было позаботиться о нем, надо было догадаться, что он на грани»). Я терпеливо слушал, Мэри Кей. Посоветовал тебе отпустить прошлое, и ты уснула, а я не сбрасывал звонок. Я не спал всю ночь, пока ты наконец не кашлянула.
— Джо?
— Доброе утро.
— Ты еще здесь?
— Конечно.
Ты сказала, что никто не был с тобой так же добр, и чертов домик с травянистой крышей летит ко всем чертям, и прошло уже две недели. Ты в трауре, по-прежнему чувствуешь себя виноватой. И я понимаю. О вашем разводе никто не знал, это осложняет дело, и вдруг ты пишешь, что забыла купить туалетную бумагу (ты вечно что-то забываешь), и я иду в магазин, покупаю тебе бумагу, приношу, и ты заглядываешь в пакет.
— Уф.
— Что?
— Правильный выбор.
Я в курсе — я же столько времени провел в твоем доме — и пожимаю плечами.
— Это лучшая, так что я даже не сомневался.
Делаю в голове пометку: купить эту дорогущую бумагу, прежде чем ты придешь ко мне домой. Затем открывается раздвижная дверь — это Гномус, который каким-то образом стал моим никчемным наперсником в раздражающем эпизоде нашей жизни в Кедровой бухте. Он хрустит костяшками пальцев, потягивается и вздыхает.
— Подтверждаю, что водостоки теперь чисты, Мэри Кей.
Ты — скорбящая вдова, друзья приходят на выручку («Спасибо, Шеймус, ты просто чудо»), и ты роешься в холодильнике.
— Ладно, мальчики, — говоришь ты, будто я — твой сын, а Гномус — мой школьный друг, — кто проголодался?
Он плюхается на стул — не мужчина, а четвероклассник.
— Я сжег кучу калорий, Мэри Кей. Могу поесть от души!
Я хочу, чтобы он ушел. Он изменился после смерти Фила. Похоже на реалити-шоу, где неудачник думает, что у него появился шанс, когда лидер гонки потянул мышцу и сошел с дистанции. Гномус конкурирует со мной за право быть хозяином этого дома, но я не принимаю вызов. Я люблю тебя. Я скучаю по тебе, я — твой мужчина, а он — одинокий кросс-фунтик, настоящий сексист, который всем своим видом показывает, что тебе нужна помощь мужчин, и вот он рядом. Только тебе не нужны мужчины. Тебе нужен я.
Вынимаю из сумки «Северные воды».
— Чуть не забыл, — говорю тебе, не ему. — Вот книга, о которой я рассказывал.
Другими словами — ГНОМУС, ПОШЕЛ ВОН. Он фыркает.
— Боже, Джо, вряд ли она сейчас в состоянии читать… Мы еще в себя не пришли, понимаешь?
Твой муж ему даже не нравился, но пререкаться с ним я не могу, он твой друг, хотя не сиди он здесь, мы бы поговорили о Яне Макгуайре, однако он здесь, так что ты просто улыбаешься.
— Спасибо, Джо…
Потом вскакиваешь, вспомнив про духовку. Для нас наступил критический момент. Ты испытываешь целый букет эмоций, нам нужно сблизиться, и я же не дурак, Мэри Кей. Я знаю, тебе необходим буфер. Вот почему ты пустила сюда Гномуса и ввела политику открытых дверей для полу-Меланд, которые неизменно появляются с запеканками в руках, — если эту дрянь никто не ест при жизни, почему ее надо есть, когда кто-то умирает? Гномус встает и выдвигает для тебя стул.
— Мадам, я настаиваю, чтобы вы сели.
Он — олицетворение патриархата, я хочу съездить ему по носу, и почему рядом нет покойной Меланды, когда она так нужна? Ты отказываешься занять стул. Перекладываешь лазанью ему на тарелку, и он передает ее мне.
— Для меня это уж слишком, Мэри Кей. Давай отдадим ее книжному червю, вдруг получится нарастить мяса на этих костях!
А тебе мое тело нравится таким, как есть… В коридоре возникает Номи.
— Чем пахнет?
— Лазаньей, — говоришь ты. — Будешь?
Она трясет головой.
— Я собираюсь в Сиэтл.
— Номи, лучше…
— Хочу встретиться с дядей Доном и тетей Пег.
