Ни одной эмоции в голосе. Но плечи — как камень. Кулаки — белые от напряжения. Притихла, пробует салфетками дотянуться до лопаток. Не дотягивается. Садится. Молчит. Я молчу с ней. Жду. Смотрю, как она кусает губу, будто решается.
И вот — движение.
Она стягивает худи. Быстро. Просто — вверх, через голову. И в этот момент мир проваливается в тихую, плотную паузу.
Чёрный, обтягивающий топ. Тонкая ткань, никаких рюшей, только матовая строгость и кожа под ней. Всё остальное — я вижу слишком хорошо.
Мышечная спина. Талия тонкая, будто нарочно для того, чтобы подхватить её за бёдра и утянуть к себе. И бёдра. Такие, которые сложно забыть, если хоть раз положил на них руки.
Я ловлю себя на том, что смотрю слишком долго. И слишком точно. Подмечаю, как топ ложится на грудь — упруго, почти вызывающе. Чёрт подери. Высокая, упругая, манящая тройка.
На предплечье лёгкий, незаметный шрам. Личный. Из прошлого. Такой, про который не спрашивают. Но почему-то мне хочется узнать.
Пульс скачет. И вот этого я не ожидал. Ни от неё. Ни от себя.
Я сжимаю подлокотник, как будто он может удержать меня в реальности. Глубокий вдох. Напрасно. Тело будто обвили колючей проволокой.
Она не смотрит в мою сторону. Словно не замечает, как каждое её движение вонзается в меня с хирургической точностью. Хотя ей неловко сидеть без своей брони. В уголках рта — напряжение. В шее — дрожь. Щёки — в слабом румянце, который она пытается спрятать под холодным взглядом в окно.
— Всё нормально? — спрашиваю. Спокойно. Буднично. Как будто у меня сейчас в голове не картинки из разрядки для взрослых.
— Великолепно, — отрезает. Голос чёткий. Сухой. Отстранённый.
Пауза.
Она берёт худи, складывает, теребит край, пытается снова оттереть пятно салфетками. Не смотрит. Дышит часто. И в этой её собранности, в этой чёртовой привычке не давать слабину — есть что-то, от чего у меня сносит крышу.
— Надеюсь, у тебя в чемодане есть ещё пара таких топов, — вылетаю, хотя хотел промолчать.
Она поднимает глаза. Медленно.
— Надеюсь, ты взял с собой холодный душ, — отвечает холодно.
Снова она. Колкая. Сильная. Но под этим — дрожит тонкая нить. И я слышу, как она звенит между нами.
Почему она всё это прячет?
Свою фигуру, от которой сейчас — даже в полумраке салона — у меня гудит каждая мышца. Всё при ней. Без перебора, без пошлого намёка. Просто женское тело в лучшем его варианте: живое, сильное, податливое. Но каждый день она ходит в этих безразмерных балохонах — как броня на два размера больше.
И я не могу понять — это защита? От кого?
От таких как я?
Возможно.
И ведь срабатывало. Я, как идиот, не замечал, что под этим прячется тело, которое хочется хватать, исследовать, держать так, чтобы она не могла вырваться — и не хотела.
Она, блядь, всё это время была бомбой с замедленным действием. А я даже не считал до взрыва.
Всё, что я говорил — обернулось против меня. Потому что теперь я тот, кто не может оторвать глаз. А она сидит рядом и делает вид, что ей плевать.
И теперь у меня в голове только одна навязчивая мысль:
Раздеть её окончательно.
Самолёт мягко коснулся полосы. Гул двигателей стих, а вместе с ним — и мои мысли. Словно кто-то нажал на «пауза» в голове, чтобы дать передышку.
Алматы встретил мягкой тьмой и золотыми росчерками огней, разбросанными по улицам, как ожерелье на бархате. Огни домов струились вдоль улиц, мягко рассыпаясь в темноту. А за всем этим фоном стояли величественные горы, которые как будто смотрели свысока не только на город, но и на нас.
— Прилетели, — раздался голос Марка.
Весь полет я чувствовала его взгляд на себе.
Что с ним произошло?
Нет, правда. Что случилось с Марком Морено?
Этот мужчина, который ещё пару дней назад разговаривал со мной, будто я мебель. Объект. Ничто. В его словах не было даже намёка на интерес — только раздражение, сквозившее в каждом тоне.
А теперь — он смотрит на меня так, что кожа на спине под его взглядом словно плавится.
Он бросает в лоб вопросы, от которых либо краснеешь, либо сразу встаёшь и уходишь.
Внутри, где-то в животе, закрутилась горячая спираль. Глупая, женская, физическая.
Я ощущала, как пульс отдался в висках. Как на щеках вспыхнул румянец — тот самый, который невозможно контролировать, если только ты не из бетона.
И я… попалась.
Он это видел. Чувствовал.
И будто наслаждался моментом, словно расстегивал молнию на моей броне одним словом за другим.
Выйдя из самолета и встретив коллег, я увидела, что на лётном поле нас ждали машины. Чёрные, глянцевые, без опознавательных знаков. Всё как любит Марк — дорого, роскошно, с намёком на власть. В салоне пахло кожей, дорогими духами и чем-то ещё… горным, прохладным. Я устроилась в кресле. Вслед за мной сел Марк.
Он сел в машину бесцеремонно, как человек, привыкший, что место найдётся везде, где он того захочет.
Не спросил, не предложил, не уточнил — просто открыл дверь и опустился на сиденье напротив. Пространство между нами стало ощутимо теснее, как будто кто-то подвинул стены ближе. Я надеялась, что с нами сядут еще пару человек из нашей компании, но они как будто испарились.
