Он сидел рядом, близко, как будто был со мной. И всё же… не был.
Марк никогда не говорил прямо. Ни о своих чувствах, ни обо мне. Он касался, смотрел, дразнил, поднимал на руки, прижимал к себе, целовал так, что исчезал весь мир — но ни разу не произнёс, кто я для него. Не «девушка». Не «любимая». Не «моя». Словно слова могли разрушить то, что между нами было. Или… подтвердить, что ничего серьёзного — и не было вовсе.
Иногда я ловила себя на том, что жду, чтобы он назвал это. Нас. Чтобы поставил какую-то границу или, наоборот, стёр её. Но Марк умел быть туманом. Он обещал присутствием, и в то же время оставался где-то вне досягаемости. Я знала — после Испании всё может кончиться. Он вернётся в свой ритм, в свои встречи, свои закрытые двери. А я?
А я останусь с воспоминанием о том, как он дышал рядом ночью.
— А если я вдруг исчезну?
— Тогда я тебя найду. Или сломаю дверь. Ты же знаешь, я упрямый.
Я смеюсь.
Мы по-прежнему ничего толком не определили, но между нами — возникло пространство. Зыбкое. Точка отсчёта. И, может быть, начало конца.
— Я схожу за кофе, — сказал он, легко, буднично, и поднялся.
Я кивнула. Глоток воды оказался каким-то вязким. Я отвела взгляд в окно, но в тот момент, когда краем глаза заметила её — дыхание сбилось.
Она была ослепительной. Высокая, смуглая, с черными волосами, в облегающем платье и уверенной походке. Она буквально плыла через кафе — и прямо к Марку.
Они обнялись. Быстро, тепло. Почти интимно. Заговорили на испанском — легко, с полувздохами, с теми фразами, где не нужны переводы. Его лицо смягчилось, и в нём появилась нежность, которую я не видела за этим утренним кофе.
Ревность подступила, как прилив, едкий, солёный. Она не кричала — она обволакивала. Как будто кто-то подменил воздух. Как будто я вдруг стала лишней в этом кадре. Лишней в его жизни.
Я смотрела на него, на то, как он улыбается, и впервые почувствовала, что мое сердце сжимается не от страсти, а от боли. Не от желания, а от страха.
Моя спина выпрямилась, пальцы на чашке невольно сжались. Сердце — будто сжалось в кулак. Я не слышала, о чём они говорили, испанская речь текла, как музыка, чужая, мягкая — и оттого более интимная. Она смеялась. Он улыбался. Не так, как со мной — свободнее, легче, теплее? Или мне показалось?
Ревность — это не острое чувство, как все думают. Она — медленная, густая, обволакивающая. Как смола. Сначала ты просто наблюдаешь. Потом в груди становится тесно. А потом ты уже не дышишь.
Я пыталась напомнить себе, что не имею права. Он мне никто. Он не сказал. Не обещал. Не называл.
Но почему тогда это больно?
Почему хочется уйти, чтобы он заметил? Почему в животе неприятно тянет, как перед падением? Почему губы сжимаются в тонкую линию, и все внутри — кричит?
Марк снова взглянул в мою сторону. Я быстро опустила взгляд и сделала вид, что что-то ищу в телефоне. Что я — выше этого. Что мне всё равно.
Но в глубине души мне не было всё равно.
Абсолютно.
Не могу больше сидеть и наблюдать.
Он всё ещё разговаривал с ней. Она то клала руку ему на плечо, то откидывала волосы, смеясь. А я — просто третья лишняя за столиком, как неудачный аксессуар к утреннему кофе.
Сердце сжалось. Грудь стала тесной, как будто кто-то положил туда камень. Я встала. Резко. Настолько резко, что стул скрипнул. Он повернулся ко мне — я это почувствовала кожей, спиной, шеей. Но не остановилась.
— Марина? — услышала я за спиной. Его голос. Близко. Почти мягко
Но мне уже было всё равно.
Я шла по улице, сжав кулаки. Воздух был слишком свежим, солнце — слишком ярким, люди — слишком громкими. Все раздражали. Даже он. Особенно он. Я не могла больше сидеть и играть в «потенциально что-то значу», когда он вот так легко улыбался другим.
На углу стояло такси. Я даже удивилась — в Москве я бы уже три раза успела психануть, пока его вызывала. А тут — просто стояло. Я рванулась к машине, рывком открыла дверь, села внутрь, резко захлопнула. Водитель что-то спросил на испанском, и я, задыхаясь, достала телефон. Дрожащими пальцами открыла переводчик. Напечатала адрес дома Марка и просьбу отвезти. Показываю.
В следующую секунду таксист кивает. Заводит двигатель.
Я поворачиваю голову — и вижу Марка. Он вышел из кафе. Стоит на тротуаре, щурясь, будто не верит, что я действительно вот так ушла. Его взгляд цепляется за стекло, за мои глаза. Я отворачиваюсь. Не хочу, чтобы он видел, как подступают слёзы.
Пусть посмотрит, как чувствуется отсутствие.
Пусть хоть раз он останется не в центре, а на обочине.
Пусть поймёт, что я — не удобный перерыв между его делами, не девочка, которую можно держать при себе.
Пусть почувствует.
Машина трогается с места.
Я захлопнула дверь его дома с такой силой, что сработала сигнализация. Гулко. По-настоящему по-испански. Как чувствовала.
Он звонил. Семь раз. Писал. «Марина, где ты?», «Что случилось?», «Ты всерьёз?»
