Сразу вспомнились все странные, тягучие моменты, когда воздух между нами, казалось, наполнялся электричеством. Время останавливалось, а дышать становилось тяжело, и, причём, не только мне. А уж наш поцелуй на яхте… Трудно придумать этому какое-то ещё объяснение. Райана Фаррелла ко мне тянет. А учитывая, как дрожат мои пальцы и перехватывает дыхание, когда он оказывается рядом, это влечение взаимно.
– Показав мне роскошную жизнь? – спросила я.
– Нет, – усмехнулся он. – Просто мою жизнь.
– А что должна сделать я? Восхититься, возжелать этой роскошной жизни так, чтобы быть готовой на всё?
– Необязательно. Хотя, конечно, можешь, если хочется. Но пока мне достаточно будет того, что мы пообедаем в Париже. Ты ведь сама этого хотела?
Я вздохнула:
– Вообще-то это был сарказм. Но ваша тупая домоправительница, похоже, не знает, что это такое.
Он рассмеялся.
– Вот оно что! Приму к сведению. Но, как сама понимаешь, разворачивать самолёт уже поздно.
И правда, поздно.
Что-то приглушенно взревело, самолёт тронулся с места и покатился. Сначала медленно, а потом всё быстрее и быстрее. Я вцепилась пальцами в подлокотники кресла. Знала, что лучше прикрыть глаза – но не могла: буквально прилипла к иллюминатору и смотрела на вращающиеся с немыслимой скоростью лопасти, на огни вдоль взлётной полосы. Вскрикнула, когда почувствовала, как самолёт, разогнавшись, оторвался от земли.
И вот уже другие самолёты, аэропорт, да и весь город стали отдаляться, оставаясь внизу. Чёрт, это было завораживающе. Настолько завораживающе, что я напрочь забыла и о Райане Фаррелле, и вообще обо всём. Жадно вглядывалась в медленно плывущую внизу землю, больше похожую на гугл-карту, в облака, которые были не где-то над головой, а вот здесь, совсем рядом, пухлые, белые, словно вата или густой-прегустой туман.
Стюарды возникли словно из ниоткуда, на столиках передо мной и Фарреллом появились меню. Я взяла свое в руки и открыла.
Все названия были незнакомыми. Но даже если бы я и захотела, вряд ли бы могла сейчас всерьёз разбираться, что там за еда. Всё-таки ощущение полёта, первого в жизни, было слишком сильным впечатлением. Поэтому я просто ткнула пальцем наугад.
Как только мы взлетели и самолёт набрал высоту, уже не нужно было сидеть пристёгнутой ремнём к креслу. Но я об этом, разумеется, не знала. Фаррелл поднялся, подошёл ко мне, наклонился. Его дыхание коснулось моей щеки, и я застыла, замерла, не в силах даже моргнуть, с ужасом и странным предвкушением ожидая, что будет дальше. А дальше он просто щёлкнул застёжкой моего ремня.
– Пойдём. Скоро подадут ланч.
Его голос был ровным, как будто ничего особенного не случилось, а мне же понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить, как дышать.
Черт побери! Я не должна так на него реагировать! Не должна, не имею права! И всё-таки – реагирую.
Осторожно, цепляясь за спинки кресел, за стены, я прошла за ним к дивану. На стол перед ним стюарды приносили тарелочки, вазочки – в общем, накрывали обещанный ланч.
– Не бойся, не упадёшь, – улыбнулся Фаррелл. – Если войдём в зону турбулентности, нас предупредят.
Я бросила на него хмурый взгляд. Легко ему говорить! Вот уверена, когда он летел впервые, сам боялся до чёртиков.
– А мы точно собираемся в ресторан? – спросила я, наблюдая, как стюарды подносят всё новые и новые блюда.
– Уверяю тебя. Именно в ресторан.
По-моему, после такого ланча ресторан уже будет неактуален. Но всё же я придвинула к себе тарелку с салатом.
– Знаешь, почему в полёте кормят? – спросил вдруг Фаррелл.
– Откуда бы мне это знать?
– Человек одновременно может делать только что-то одно: или есть, или паниковать. Совмещать невозможно. Так что, авиакомпании логично рассудили: лучше несколько сотен жующих пассажиров, чем паникующих.
Я рассмеялась. Да уж, умно. Настроение улучшилось. Возможно, дело и правда было в еде. Но теперь даже мимолётная неловкость меня не беспокоила. В конце концов, может, он и не заметил.
Если мне придётся всерьёз отвечать на вопрос, понравился ли мне ресторан на Эйфелевой башне, и от меня потребуется предельная честность, я буду вынуждена сказать «нет». И дело тут вовсе не в том, что роскошная жизнь меня испортила. Ресторан был великолепен во всех отношениях. Интерьер в жемчужно-серых тонах, вышколенные официанты, необыкновенно вкусная еда (мишленовские звёзды[3] так просто не дают) и огромное панорамное окно с видом на Париж с высоты сто двадцать пять метров…
Впрочем, как раз панораму оценить мне не удалось: я села спиной к окну.
Что это мероприятие мне не слишком понравится, я поняла уже в лифте, который неумолимо и неотвратимо тащил нас вверх. А ведь раньше я и не знала, что так боюсь высоты! Впрочем, откуда мне было знать? Я никогда не была на такой высоте. Разве что в офисе Фаррелла, когда он притащил меня в свой кабинет на пятидесятом этаже. Но тогда мне было не до выглядывания в окна.
К тому времени, как лифт остановился, на висках выступила испарина, а пальцы мелко дрожали и были ледяными. Фаррелл взял мою руку в свою:
– Эй! Хочешь, уйдём?