К счастью, отвечать мне не пришлось. В динамиках раздался голос капитана, который объявил, что мы приступаем к снижению, а значит, нужно вернуться на свои места и пристегнуть ремни. Я вскочила, торопливо направилась к креслу, рухнула в него и, щелкнув замком, уставилась в иллюминатор.
Фаррелл сел на свое место. Он не стал повторять свой вопрос. Возможно, сам понял, каким будет ответ. Он вообще догадливый и сообразительный.
Огни города приближались. Я смотрела на них и в голове метались мысли. То, что произошло, стало сюрпризом только для меня. Он же планирует продолжать и дальше: «Не сейчас, не здесь…»
О боже, я ведь сама хотела, чтобы он зашел дальше, чтобы пошел до конца. Какого черта? Мне что, пересадили чужие мозги?
Я не хочу думать о Фаррелле так, не хочу чувствовать того, что чувствую.
Тогда почему это происходит?
Из аэропорта мы ехали молча. Я свернулась на сидении и сделала вид, что сплю. Не знаю, обманул ли мой вид Фаррелла или он просто решил оставить меня в покое, но вопросов больше не было. Только проводив меня до комнаты и остановившись у двери, он сказал:
– Ты можешь ночевать у меня, если хочешь.
И я с ужасом поняла, что да, черт возьми, да, я хочу!
Хочу таких вещей, о которых пару дней назад и думать бы не могла.
Например, расстегнуть его рубашку и увидеть, что под ней, касаться кожи кончиками пальцев, губами.
Хочу узнать, какой он. Хочу…
Блин, да я не должна этого хотеть!
– Я очень устала и хочу спать, – пробормотала я, стараясь не встречаться с ним взглядом.
И быстро скользнула за дверь своей комнаты.
Поездка во Францию…
Пожалуй, это лучшее, что произошло в моей жизни за последнее время.
Париж…
Маленькие кафе, запах кофе и круассанов, звуки аккордеона…
И девочка с зелеными глазами.
Она смотрит на все с каким-то детским восторгом. И давно знакомый город воспринимается совсем иначе.
Ярче, острее, полнее.
Словно я, как и она, вижу его в первый раз.
А потом гул самолета, полумрак салона, большой диван и девочка у меня на коленях.
Странно покорная, немного испуганная.
Я ее пробую осторожно, руками, губами, языком. Нежная, непостижимо гладкая кожа, одно удовольствие ее гладить, пощипывать, просто касаться.
Она быстро заводится. Гораздо быстрей, чем на яхте. И отвечает неумело, но жарко и искренно.
И я ужесточаю ласки, дурея от ее реакции.
Влажная, горячая, открытая.
Она трется о мой член все быстрее, быстрее. И дышит тяжело, хрипло и сладко. Так сладко, что я едва держусь, чтобы не кончить, как неопытный юнец, впервые залезший под юбку к однокласснице.
Но ей мало.
Выгибается, мотает головой, почти танцует на моих пальцах. Танцует, каждым движением умоляя: «Еще сильнее, жестче, грубее». От глухих, безумно чувственных стонов буквально рвет башню…
Единственное, о чем я мог тогда думать, это, как же давно, черт возьми, я не испытывал ничего похожего.
Женщины для меня перестали быть ценным призом. Слишком легко и просто все стало в моем мире, в мире больших денег и власти.
Легко, просто, доступно и смертельно скучно. Потому что предсказуемо.
Но то, что происходило на диване в салоне самолета, пьянило не хуже вина, шибало в голову, напрочь отключая рассудок.
Линда… Мое наваждение, моя девочка.
Мне нравилось в ней все.
Ее дерзость, ее упрямство. Ее непосредственность и искренность.
Нравилось, как она произносит мое имя.
Нравилось, как затуманиваются от возбуждения, темнеют зеленые глаза.
Нравилось даже то, как она зажалась и молниеносно сбежала, когда сладко кончила от моих пальцев и осознала, что именно произошло.
Это казалось безумно милым и трогательным.
Похоже, у меня совершенно поплыли мозги. И если в какой-то день она проберется ко мне в спальню и приставит нож к горлу, я, наверное, тоже посчитаю это безумно милым и трогательным.
Но я больше не собирался бороться с этим наваждением.
Бороться с самим собой.
Всю обратную дорогу она делала вид, что спит, а я делал вид, что ей верю.
«Ты можешь ночевать у меня», – сказал я возле дверей ее комнаты.
Она вздрогнула, вскинула на меня свои глазищи. Зрачки на миг расширились, полыхнув гремучей смесью возбуждения, мечтательности и стыда.
Хочет.
Хочет, несмотря на всю чушь, что вбила себе в голову.
Но быстро отвела взгляд, забормотала что-то про сон.
Трусиха…
Сгрести бы ее в охапку, прижать к себе. Сломать сопротивление и целовать.
Целовать.
Целовать.
Жадно, исступленно, грубо.
Сминая своими губами ее сочные пухлые губы.
Трахать ее рот языком, ловить первые всплески возбуждения. Отступать, заставляя тянуться за собой, снова наступать.
Пока не обмякнет.
А потом перекинуть через плечо, оттащить в свою спальню. Распять на кровати, зацелованную допьяна, возбужденную, горячую, влажную. И продолжить то, что началось в самолете.
Я знал, что она начнет брыкаться, но надолго ее не хватит. Сдастся, позволит все, потому что сама этого хочет.
Знал, но отпустил, позволил ускользнуть. И с удивлением обнаружил, что даже это доставляет мне странное удовольствие.
Шел в свою спальню и улыбался.
Моя девочка…